Александра Морозова – Светя другим – сгораю (страница 15)

– Теперь мы не сможем общаться по ночам, – сказала она. – Но не расстраивайся, прошу тебя. Через четыре дня я уже приеду домой. А пока буду одалживать у кого-нибудь телефон и звонить по вечерам. Скажи, пожалуйста, Лене, что со мной всё хорошо.

Матвей предложил купить новый телефон, но Алика решила подождать до возвращения в Москву.

Выходные прошли. Время тянулось. Раздражало. Матвею казалось, что он тратит время впустую. Чтобы окончательно не сойти с ума, он решил навестить тётю и брата Алики. Купил Пашкин любимый торт и Ленины любимые пирожные и пришёл к ним без приглашения. Они допоздна сидели на кухне, пили чай и вино, смеялись и все вместе даже поговорили с Аликой, когда она позвонила.

Матвея это воодушевило, и по дороге домой он решил подарить Алике новый телефон сразу после её возвращения. Точно! Только нужно будет выбрать что-нибудь приличное и выпросить денег у отца.

На пятый день своего одиночества Матвей засунул в сумку белый халат, выпил кофе и поехал в морг.

Он осознал, куда попал, только у входа, уходящего на три ступени вниз, словно вглубь здания, под тёмным коротким козырьком. Студенты в белых халатах разбрелись по двору и стояли кучками. Девчонки с зеленеющими под косметикой лицами старались держаться уверенно и не смотреть на табличку с названием у двери. Парни курили, негромко переговаривались и слабо улыбались шуткам, ставшим вдруг невинными.

Внутрь вошли молча. По кафельному коридору разносился лишь шум смешавшихся шагов. Пахло хлоркой, холодом и – пока ещё совсем немного – формалином.

У Матвея пересохло в горле. Зря не купил по дороге бутылку воды.

Запах формалина усиливался, вытесняя из помещения воздух. Становилось душно, что странно, ведь морг сам по себе большой холодильник.

По одному студенты зашли в просторную секционную, где прямо посередине стояли три стола для вскрытий. На центральном и том, что дальше от входа, студентов-медиков ждало нечто, накрытое белым полотном.

Формалином несло нестерпимо. Казалось, он имеет вес и, оседая на одежде, предметах, коже, въедается в них, заполняет собой, утяжеляя, как мокрое одеяло. Но как ни старался формалин, сквозь него проступал запах охлаждённого мяса. Или, возможно, это было только гадкое ощущение этого запаха.

Матвей встал сзади, пропустив вперёд тех, кто ниже ростом. Это уже вошло у него в привычку, сейчас сыгравшей на руку.

Патологоанатом после небольшого вступления откинул простыню с одного стола.

Перед студентами лежал труп мужчины. Он умер в зрелые годы, но смерть поколдовала над ним, и Матвею показалось, что покойник был немногим старше его самого. На мёртвом лице не отразилось ни покоя, ни умиротворения, ни прочей обнадёживающей чепухи, о которой говорят, вспоминая умерших. Черты заострились, стали резкими, ненавидящими мир за то, что в нём приходится умирать.

Труп ранее вскрыли, исследовали и зашили. На серой коже темнели швы от разреза, сходившиеся на груди в одну линию, разделившую живот до самого лобка.

Матвей не мог избавиться от ощущения, что покойник вот-вот проснётся и встанет. Его пугающая неподвижность восковой куклы будоражила нервы. Неужели живое существо, дышавшее, думавшее, любившее может превратиться в замороженный мешок с костями, распоротую звериную тушу?

– Тут ещё одно тело, – сказал патологоанатом, подходя к другому столу. – Давайте тоже посмотрим.

Врач смахнул простыню, и студенты замерли, затаив дыхание.

На столе оказалась совсем молодая девушка, худая, хрупкая, с головой в рыжих кудряшках, разъедающих своей яркостью глаза.

В первый миг Матвей едва не закричал, готовый броситься на этот железный секционный алтарь. Но потом, какие-то микросекунды спустя, взгляд различил черты лица: нос с горбинкой, брови полукругом, тёмная родинка, клещом впившаяся в шею под ухом. Волосы слишком волнистые и слишком короткие. Это не Алика. Он обознался. Да и как бы Алика оказалась здесь, если она сейчас за полторы тысячи километров на этом своём… – чёрт, как его там!

Главное, что Алика живая.

Матвей провёл рукой по лбу, вытирая выступивший пот. Его чуть не лопнувшее сердце снова отстукивало одиночные удары. Не она. Слава богу.

– Начинается вскрытие с внешнего осмотра, – сказал патологоанатом. – Обратите внимание на состояние и цвет кожи.

Студенты вытянули шеи. Левая рука девушки в районе запястья была изуродована потемневшими следами от порезов.

– Далее делается Y-разрез, – продолжал врач, начертив пальцем в воздухе Y. – Благодаря нему мы сможем извлечь и взвесить внутренние органы. Особое внимание уделим исследованию желудка – по степени переваривания пищи можно установить время смерти. Также не забудем взять на анализ образцы тканей. Дальше у нас голова. Через треугольный разрез в черепе исследуется головной мозг, а затем удаляется для более тщательного…

Рука Матвея схватила и оттянула ворот водолазки, надетой под халат. Дальнейшие слова врача доносились, словно через толстое стекло. Уши заложило. Пространство вокруг стало упругим, желеобразным, с отвратительным привкусом формалина на языке. Зал вскрытий покачивало, как если бы подземные воды толчками бились о фундамент здания.

Матвей отступил назад, тряхнул головой. Всё вокруг поплыло, размытое жгучей влагой на глазах. Белые халаты смешались с металлом столов для вскрытий, кафелем стен и полов, холодным голым телом трупа, готового соскочить со своего стола. Большое тёмно-синее пятно рабочей одежды патологоанатома, пёстрое облако волос мёртвой девушки…

Матвей зажмурился, но пульсирующая темнота не давала ему успокоиться. Когда он вновь открыл глаза, секционная обрушилась на него, словно он вынырнул из реки, обстреливаемой с берега. Горло изнутри першило, каждый вдох разрезал глотку, как будто вместе с воздухом Матвей вдыхал битое стекло.

– Вам плохо? – послышался из общего водоворота голос, казалось, самого трупа.

Матвей отшатнулся, схватился рукой за что-то холодное, твёрдое, но тут же отпустил и, шатаясь, выволок себя в открытую дверь.

Он не помнил, как преодолел коридор и оказался на улице. Голова ещё кружилась. Тошнота подступала, стоило только взглянуть на серое двухэтажное здание с уходящим вглубь крыльцом. Матвей знал, что его не вырвет, но старался дышать неглубоко.

– Твою мать, Филь! – донёсся откуда-то сзади голос Антона.

Матвей не обернулся.

– Да не она это! Елизавета какая-то там. Хотя и похожа на лисицу твою… Кончай блевать, погнали обратно. Я не хочу из-за тебя пропустить, как девчонку будут резать.

Но обратно Матвей не вернулся. Он стоял, не шевелясь, пока крики Антона не стихли и за спиной не захлопнулась тяжёлая дверь морга. Потом пошёл к шоссе, ещё не совсем твёрдо держась на ногах. Заметив белые рукава, стянул халат, скомкал и запихал в сумку.

Он ничего не рассказал родителям. Вообще никому ничего не рассказал. На следующий день не поехал в морг, а только метался по своей комнате, думал, надумывал, додумывал, корил себя и, наконец, решил порвать с медициной.

Он никого не хотел видеть, не ел и не спал, а только ждал, когда вернётся Алика. Ночью, сдаваясь усталости, он время от времени дремал, но без конца открывал глаза – то от ощущения холода, пахнущего мясом, то от сардонического смеха одногруппников. Матвей никогда ещё так отчаянно не ждал утра.

Встречать Алику на вокзал он поехал на три часа раньше и долго ходил вдоль перрона, пока не прибыл поезд.

– Дурацкие чайки! – смеясь, сказала Алика и коснулась губами его щеки. – Мне до сих пор слышится их крик! Работать было невозможно. Что вообще можно делать при таком шуме? Наверное, правда кричат души погибших моряков.

Несмотря на жалобы, выглядела она едва ли не счастливой. Обычно бледные щёки сейчас чуть-чуть розовели. Глаза блестели, как зелёные аметисты в витрине ювелирного. Она непривычно много говорила, но, не получив ответа, замолчала, остановилась и настороженно посмотрела на Матвея. Он отвёл глаза к электронному табло с расписанием.

– Что-то случилось?

Матвей не знал, что ответить. Ему вдруг показалось, что зря он ждал Алику всё это время, что она ничем не сможет помочь и рассказывать ей глупо. Пожал плечами, посмотрел вниз и, увидев рядом с её ногами чемодан, опомнился.

– Давай мне, он тяжёлый.

Но Алика не отпускала чёрную выдвижную ручку и не двигалась.

– Что случилось, Матвей? – выговорила она очень чётко.

Матвей поднял глаза к высоким сводчатым перекрытиям, к голубому небу в просветах железной паутины. Вокруг них суетились люди, встречающие и провожающие, приехавшие и собравшиеся в путь, каждый со своим багажом и своей историей, гонящей их из одного города в другой.

– Я решил забрать документы из института, – сказал Матвей и отважился посмотреть на Алику.

Она словно ожидала услышать что-то другое, но, услышав это, растерялась ещё больше, тряхнула головой.

– Что, прости?

– Я отчисляюсь, – сказал Матвей уверенней. – По собственному желанию.

Девушка замотала головой.

– Нет, – промолвила Алика. – Что за глупости? О чём ты?..

Матвей взял в одну руку чемодан, который она уже не удерживала, другой легонько коснулся её локтя и повёл к выходу.

– Я понял, что не смогу стать врачом.

– Морг, – догадалась Алика. – Что там произошло?

Матвей вдохнул поглубже.

– Я сбежал, – признался он.

Алика так резко остановилась, что он чуть не врезался в неё и не ушиб, а она этого даже не заметила.