– Зачем? – простонал сокольничий, окончательно поверив, что баба сбрендила.
– Похоронить по-человечески, – просто ответила графиня.
Остолбенев от неожиданности, Нил глядел вслед уходящей женщине, на разные лады повторяя слово «по-человечески». Ей-то, рожденной с золотой ложкой во рту, откуда знать, как это – по-человечески?
Леди шла прямо, краем глаза отмечая сгорбленные холки зверей, возвышающиеся над низкой порослью молодого кизила. Храцы издали походили на волков, длинных и горбатых, будто от собственной жестокости их скрючивало к земле. Жесткая темно-серая шерсть защищала животных от стрел и, что самое дрянное, плохо горела в огне, одна надежда на патроны. Но патронов у леди не было, только волшебный камушек, которого боялась Тьма, живущая в храцах.
– Темный туман наступает, – обронил сокольничий, пристраиваясь рядом. – На верную смерть торопимся.
– Не сбежишь?
– Нет.
Женщина кивнула. Большего от слуги не требовалось. Она не станет уточнять или задавать глупых вопросов, а рассчитаются они потом честь по чести.
Когда у подножья ветвистого дуба показалось тело ближайшего соратника ее мужа, виконта Фармира, леди ободрилась. Ей было очень жаль виконта, не раз дарившего дельные советы их семье, но его целый, еще теплый труп означал, что граф де Йонг где-то рядом. Чудовища не пожрали Фармира, только убили, и кинулись дальше – в гущу слуг и женщин, оставленных на опушке.
– Мой супруг мог притвориться мертвым и спастись.
– Угу, – сдержанно ответил Нил, не говоря вслух о кое-чем очевидном.
Лес безмолвствовал. Взрослый человек может долго молчать, но маленький ребенок, едущий в седле отца, – едва ли. Будь юный граф жив, сейчас бы заливался плачем, а его отец защищал бы до последнего. Раз оба молчат, стало быть, шансов нет.
– Что это – Тьма? Она – бог?
– Она свята, как доброе божество, и безжалостна, как злобный дух.
Мороз пробежал по коже графини, хранящей степенность шага. Идти быстрее никак – ноги от страха не слушаются, видимо, их давно свела судорога.
«Лекари отрежут острым ножом», – леди стращала саму себя, выдумывая ужасы. Когда фантазии перевалили за критичную могильную отметку, графиня смахнула слезы и приободрилась. Давняя уловка сработала: стоит придумать дикий кошмар, как реальность перестает казаться слишком пугающей.
– Кто опаснее: храцы или саблезубые медведи?
– Храцы, – без раздумий ответил Нил. – Нападают всегда стаей, любят жрать теплые кишки, пока жертва еще издает звуки. Редкий храц отобьется от своих – тогда не зевай, бей его, пока не сдохнет, иначе всю стаю приведет.
Пронзительный скулеж взвился над деревьями, пугая леди. Сокольничий немедля схватился за топор, рывком заслонив женщину, и вперился острым взглядом в темную чащу. Скулил зверь – больно, протяжно и обреченно, как перед скорой смертью.
Дождавшись, когда скулеж смолкнет, Нил перевел дух. И почувствовал, как от ужаса приподымаются волоски на руках, – в лесу кто-то засмеялся.
– Карл! – закричала графиня, бросаясь на смех. – Карлуша, сынок!
Как во сне, сокольничий не мог шевельнуться, наблюдая за бегущей женщиной. Его ноги ослабели от испуга, кровь медленно стыла в жилах, а графиня бежала, спотыкалась о корни деревьев, не замечая, как хищно на нее глядит Тьма.
– Нет, не надо, – онемевший язык Нила едва шевельнулся.
– Сынок! – отчаянно позвала леди де Йонг.
Чистый звонкий смех повторился снова. Ребенок хохотал, скрываясь в проклятой темноте, даром, что за лесом еще полдень. Он смеялся, и Тьма хихикала вместе с ним, ожидая мать, потерявшую голову.
– Карлуша, – радостно выдохнула графиня, исчезая за деревьями.
Нила словно подбросило на месте! Позади сгущались тени, сбоку замелькали красные глаза, и только участок впереди казался светлым – достаточно, чтобы увидеть криво обрубленный подол женщины и от безысходности идти за ним.
– Вернитесь, – шептал он, упрямо идя в гущу леса.
Тьма не просто хихикала – она безмолвно гоготала, жадно вспучившись туманными щупальцами, которые тянулись вширь и ввысь, норовя заслонить последние солнечные лучи. Сокольничий внезапно понял, что с такой густой Тьмой маленькому рдагу не совладать, он треснет и рассыплется в пыль, а их поглотит туман.
– Карл, иди к мамочке, – расслабленно улыбнулась графиня, остановившись у трех осиновых стволов.
– Молчи, не смей с ним разговаривать, – мысленно взвыл Нил, остановившись следом. От испуга у него прорезался голос. – Ваша светлость, это обман!
– Какой обман? – леди улыбалась, протягивая руки к сыну. – Пойдем домой, мой маленький.
Улыбалась – и не замечала, как противно, влажно хлюпают ее ноги, стоящие по щиколотку в крови. Сокольничий закусил щеку изнутри, боясь обогнуть графиню и увидеть то, что ее воодушевило. Красный мох, покрывший землю, мягко пружинил, как бы приглашая Нила полюбоваться леденящим зрелищем.
Между стволов действительно сидел ребенок. Юный граф, каким сокольничий его запомнил: в мягкой бархатной курточке, сапожках из оленей кожи, с чистеньким шейным платком и настоящей серебряной пряжкой на поясе. Дитя беспечно привалилось к стволу, поигрывая камнями, подобранными с земли, и радостно лепетало. Маленький Карл протянул маме свои игрушки и та, не глядя, кивнула головой.
А Нил посмотрел и заорал от неподдельного ужаса. В детских ладонях между камешков лежал вырванный человеческий глаз.
Из-за правой осины торчал мужской сапог с посеребренной набойкой, какой мог принадлежать только графу. Незнамо откуда в сокольничем появились силы: он обошел графиню, стараясь не глядеть на ее сына, и внимательно осмотрел тело покойного лорда де Йонга. Оба глаза были на месте и глядели в пустоту, заволоченные туманной дымкой.
Рядом с юным графом лежал издохший храц, забрызгавший кровью зеленую траву. Между ушей зияла плешь, как будто зверя изрядно потрепали прежде, чем размозжить его голову.
– Ваша светлость…
– Посмотри, как ты испачкался, – графиня продолжила ворковать с ребенком, игнорируя мужчину.
– Леди, здесь ваш супруг. Наверное, я смогу утащить его, раз вы хотели человеческих похорон.
Нил раздраженно оторвался от тела, желая призвать графиню к ответу, и с оторопью осознал – она его не слышит, будто их разделяет не пара метров, а глухая стена. Приглядевшись к графине, сокольничий нервно сглотнул. Леди с любовью вытирала чужую кровь с белого личика Карла, но тот больше не глядел на мать. Два пронзительных голубых глаза впились в Нила, с недетской серьезностью изучая сокольничего.
Он перевел взгляд на карие, еще открытые глаза лорда, вспомнил приятный зеленый цвет очей леди, и как-то тихо, буднично все осознал. Раздавленный череп храца, волоски шерсти, прилипшие к детским пальчикам, ни единой раны на теле лорда де Йонга…
– Что вы делаете? – вскрикнула графиня, хватаясь за голову.
Нил безразлично вынул огниво, чтобы высечь искру, и развеял дым от сожженных женских волос. Спиртного с собой нет, чтобы удобрить деревья, еды он тоже не принес, но кровь и плоть убитого храца с натяжкой может сойти за жертвенное подношение. Мелькнула соблазнительная мысль высечь пару искр на саму графиню вместе с ее отпрыском, забрать несгораемый амулет и вернуться домой, но сокольничий тут же почувствовал презрительный взгляд Тьмы.
«Спасибо за дар людям», – прошептал он, кланяясь самой черной тени, притаившейся в лесной чаще. Тень лениво шевельнулась, благословляя людей в обратный путь, который они проделали молча. Графиня баюкала сынишку, забыв о муже, а Нил украдкой поднял с земли медную тарелку, оставленную на опушке, и посмотрел на дряхлого старика в отражении, которым стал за один день.
Глава 31
– Графиня де Йонг вскоре умерла. Утонула на следующий год в реке, оставила сына сиротой. А сокольничий до сих пор живет на окраине Тенебриса, стал сапожником, чтобы в лес больше ни ногой, – закончила Мио, перебирая светлые кудри рыцаря.
Карл млел от ласки, безмозглым теленком бодая маленькую руку девочки. Я сидела со вздыбленными волосами, пытаясь побороть оцепенение. Зрелище мертвого храца, раздавленного крохотным мальчишкой, столь живо трепетало перед глазами, что по спине невольно полз холодок.
– Лорда де Йонга взял на воспитание прежний лорд Эшфорт. Графиня будто знала о скорой кончине и заранее заключила вассальный договор со старым другом своего покойного мужа. Время шло, юный лорд показывал большие таланты в фехтовании, стрельбе и рукопашной схватке, но говорить научился лишь к двенадцати годам.
– Как же он общается на поле боя?
– Говорит редко, но по делу. Доспехи положительно влияют на него: стоит надеть кирасу и взять меч, как в лорда будто вселяется другая сущность – стремительная и беспощадная. Любой приказ свыше будет им понят, а отвечать сюзерену необязательно, достаточно поклониться и убить врагов.
– Разве не должны ходить слухи о его умственном развитии? – промямлила я.
– Раньше ходили. Но сплетники неожиданно быстро лишились языков, а новые оказались умнее. Мисс Фрол, зачем вы проникли сюда?
Дневник Франца жег кожу сквозь платье, и говорить о нем лекарке я не собиралась. Меня цепляла нелогичность просьбы лорда Эшфорта, ее странность и некая предопределенность. Приказать подчиненному уничтожить вещь – обычное дело, но зачем хранить эту вещь в собственных покоях? Почему бы не уничтожить ее самому? Если Франц не мог уничтожить шкатулку с дневником сам, куда проще отдать ее из рук в руки Карлу.
