Александра Логинова – Подросток в музее. Как кураторы и тьюторы помогают людям найти себя (страница 4)

Многие взрослые критикуют художников как супер-непостоянных личностей, но у таких людей есть выраженная позиция в мире. Мне кажется, они постоянны в этом непостоянстве, что тоже резонирует с подрастковостью.

Молодой человек все время меняется. Оля Рокаль, с которой мы работаем в проекте «Место», всегда говорит: «Я не знаю, как правильно, чувак. Ты художник, ты автор. Когда ты придешь ко мне с конкретным вопросом: „Оля, как сколотить этот проект, помоги!“ – я помогу, потому что ты, как автор, придешь ко мне с вопросом. Я тебе не скажу, что ты неправильно штрихуешь, не скажу, что ты неправильно выглядишь, даже если ты не будешь приходить, все равно я тебе ничего не скажу. Но я здесь не для того, чтобы делать тебе нервы. Я здесь для того, чтобы делать с тобой объекты». Она – медиум, потому что говорит: «Вырази себя».

Мне кажется, что гуманистичность музейной среды достигается как раз за счет неиерархичности, понятного или иллюзорно-понятного языка выражения, самовыражения: «Да, ты художник, да, делай. Да, любое твое движение, действие, картинка – все правильно, я не могу тебе сказать, что это неправильно, потому что у нас не курс академического рисунка». И это супер-штука, супер-психологический крючок, как мне кажется.

В школе ты не дотягиваешь до стандарта, ты хуже одноклассников, ты не оправдываешь ожидания учителей, ты неудобный для родителей, тебе неудобно в своем теле, потому что ты вырос за лето на 20 см и не умещаешься ни в одну одежду, ты хочешь личного пространства, а у тебя нет этого личного пространства, куча всего происходит. Поэтому ты приходишь в тот же Пушкинский. Youth, в коворкинг на ВДНХ.

Александра: А что им там помогает?

Максим: Ощущение, что он сейчас сюда придет, и здесь ничего не будет требоваться. Мы как бы говорим: «Отстаньте от детей, не приставайте к ним». Причем это транслируется на любой возраст. Но здесь начинается проблема, потому что всегда есть кто-то, кто спросит: «Как это все должно работать? Где методика, где методология?»

На дискуссии в «Каскаде» я говорил: «Слушайте, нельзя говорить, что нет методики, методика все равно есть. Есть психология человека, есть все, чтобы выстроить правильное общение. Я должен понимать, какое общение правильное, а какое – неправильное, какие правила надо вводить, а что не надо регулировать правилами». Вся эта история про отношения, про конфликты и прочее – это познания в психологии. Необходимо обладание этими знаниями, хотя бы на уровне рекомендаций должен быть прописан фреймворк.

Мы рассказывали художникам, что такое групповая динамика, как спроектировать занятия. «Гараж» вместе с Гимназией Сколково делали курс под названием «Сколкововедение», и Катя Владимирцева просила меня: «Давай научим художников, как описывать занятия, чтобы сохранить их авторство, но сделать так, чтобы их поняли и учителя, которые будут вести такие курсы».

Александра: Можешь назвать несколько основных моментов, на которые вы сфокусировали внимание художников, чтобы сформировать принцип работы?

Максим: Всегда надо понимать, что изменится в человеке после сессии (урока, воркшопа, конференции). Каким он уйдет? Уйдет ли он вообще другим после этого занятия? Как он поймет, что уйдет другим, в чем будет его прирост? Это очень простой вопрос на самом деле. Образовательная система и школа отлично на него отвечают, но не работают. У школы есть стандарты, предметные, метапредметные, личностные цели. В нашем случае процесс творческий, и сложно определить желаемый результат.

Здесь мы должны скрестить две истории: дать свободу творчества, и при этом понять, что прирастает. Когда я работал в подростковой группе в детском лагере, я понял, что бывают дети, которым нравится собирать артефакты и референсы, потом они могут бездельничать, а потом снова вернутся, когда надо уже все делать руками – у них в руках все спорится. Другие отлично критикуют – это их органичная роль.

Я предлагаю художникам и учителям разобраться, в чем сильная сторона человека, а дальше предложить поэкспериментировать с другими ролями, поискать точки роста. Думать, что должно произойти на самом занятии, чтобы привести человека к этому улучшению. Какой опыт он должен получить?

Здесь мы возвращаемся к профилю учащегося. Мы уже говорили про демографию, цели, ценности, верования и прочее. Третий фрейм – это собственно то, как подросток способен учится, а именно:

1. Какие у него есть учебные навыки?

2. Как он лучше работает – в одиночку, в паре, в группе, по прямой инструкции?

3. Нужно ли ему самому ошибиться/обжечься, или нам спросить, какие у него привычки вообще в обучении?

Может, ему надо 5 раз ошибиться и на 6 он поймет, как делать. Или он вообще терпеть не может подсказок. Многовариативность. Представьте, что у вас в комнате 30 человек, каждый со своим набором тараканов: демография, интересы, верования, способность к обучению. Поэтому я не могу прийти и сказать всем детям: «Сейчас рисуйте, как Мондриан5, квадратики». Это не сработает.

Александра: Получается, куратор – он про гибкость, адаптивность к каждому из участников?

Максим: Да. Мы возвращаемся вновь к системе «талантливый куратор и тьюрорская компетенция»: он может все подготовить заранее, прописать какую-то матрицу вариативных маршрутов, как сюжет в игре, когда в зависимости от того, где и что ты делаешь, будет один из семи финалов. Он заранее готовит и легализует эти варианты – не центрирует все на себе. Как мы уже отметили, гуманистическая педагогика ставит в центр человека – ребенка.

Развитие soft skills и «безопасная проба» в профессии

Александра: Проектная работа помогает молодым людям выстроить наиболее ровную траекторию развития?

Максим: Она поможет, потому что проектное обучение очень хорошо работает на развитие soft skills. Если правильно выстроить процессы рефлексии и самооценки деятельности в проекте, это очень поможет человеку развить гибкость ума, гибкость своих навыков, навык командной работу, креативность, лучше понять что ему не подходит, а что – нет.

Андрей Себрант из Яндекса говорит: «Вы не думаете о погоде, вы думаете о гардеробе и о том, как вы можете сочетать разные виды одежды под любую погоду: мелкий дождик, сильный или солнце. Умение состоит в том, чтобы оценивать внешние условия и понимать, что надо сейчас положить в гардероб, чтобы не пострадать в этих условиях». Проектная работа ограничена по времени, у нее всегда понятный результат, неповторяющиеся условия (всегда могут быть разные люди, разные задачи) – это позволяет набрать гардероб подходящих вещей. В будущем, когда тебе надо будет думать о какой-то профессии, о том, чем заниматься, как учиться, у тебя будет эта сумма учебного опыта.

Я смогу прийти в университет и сказать: «Слушайте, что-то вы так преподаете – это вообще не по меня. Я очень хорошо учусь, когда так, так и вот так». На самом деле многие университеты уже столкнулись с тем, что студенты отваливаются после 2 курса, потому что они «разогнаны» хорошими школами, где есть проектное обучение, учет интересов и т. д. Они отлично сдают экзамены, они приходят и знают, что хотят, и у них ко 2 году происходит разочарование в университете. Они знали, куда они идут учиться, но то, как устроено преподавание в университете – абсолютно их разочаровывает, ожидания не совпадают с реальностью. Они говорят: «Я пойду на стажировку в компанию, быстро там набью себе шишек, и меня там скорее научат».

Многие компании уже делают корпоративные университеты, куда люди идут учиться. Предлагается прямой трек для людей.

Александра: То есть это возможность попробовать себя в какой-то профессии наиболее гибко?

Максим: Конечно. Это называется «безопасная проба». Могу чудить, как хочу. Такие проекты есть не только в Москве. Существуют различные сетевые: межрегиональные олимпиады, кейс-чемпионаты, проектные школы. Я был во Владивостоке, и туда съезжались дети не только из Приморья, были из центральной России и проходили большой конкурс.

На самом деле, создается много проектов, просто много делается без любви, и у нас бедная страна. Есть демография одного человека, а есть демография регионов. К сожалению, крупные города живут в 21 веке, а другие города могут быть застрявшими в других веках. Для меня нет разницы между умирающей деревенькой где-нибудь в Тамбовской области и элитным коттеджным поселком в Домодедово – там также нечем заниматься подросткам.

Я общался с обеспеченными родителями, у которых сын в 13 лет перепробовал все виды наркотиков и говорит: «Я живу просто в каком-то лесу и не понимаю, чем мне заниматься в этой жизни. Максимум куда можно сходить погулять – это с собакой в лес. В Москву переезжать – жить с токсичной сестрой». И это наследник. В этом смысле он ни на каплю не удачливее ребят, которые живут в Тамбовской области.

Здесь помогают инфраструктурные проекты, как «Учитель России», которые делают фестиваль через театр. Это тоже интересная штука: не я иду в музей, а музей идет ко мне. Не я иду в театр, театр идет ко мне. И мы такие проекты видим: например, проект «Кружок», когда парни с девчонками ездят по деревням и устраивают фестивали, делают сайты и прочее.

Тот же проект «Место», который мы делаем с Олей Рокаль и Машей Терк. Мы приезжали в Первоуральск и делали фестиваль «Районнале», задуманный вместе с директором московского дома культуры «Берендей». Думали сделать его в Москве, а в итоге сделали и в Москве, и в Первоуральске, а в сентябре провели в Ижевске. Подростки приходят, исследуют свои районы, делают карты впечатлений от мест, где они живут. Регион заинтересован в том, чтобы дети пошли учится в университет, чтобы они не пошли по наклонной.