Александра Лисина – Когда темные боги шутят (СИ) (страница 9)

На лбу хозяина дома пролегла глубокая морщинка.

— Прошу прощения, господин Норриди… — Он устало потер переносицу. — Я не совсем понял вашего коллегу… вы тоже полагаете, что Элизабет была убита?!

Йен кинул на меня испепеляющий взгляд и осторожно ответил:

— Мы не уверены. Но вероятность этого события очень велика.

— Я должен знать точно! — неожиданно вышел из себя господин Дроуди, резко поднявшись из-за стола и уперев в него горящий диковатыми огнями взор. — Вы обязаны рассказать мне все!

И вот тогда я наконец смог увидеть, какой он на самом деле. Не сдержанный и хладнокровный, как мгновение назад… о, нет… сейчас в его глазах бушевал такой пожар, что об него можно было обжечься. Неистовый, взрывной, просто ураган эмоций. Но при этом КАК он ее называл по имени… с какой теплотой, тревогой и одновременно нежностью…

— Нам очень нужно осмотреть комнату, где жила Элизабет, — быстро сказал я, снова встряв без разрешения. — Мы понимаем, что вам сейчас очень тяжело, но это может помочь в расследовании.

— Да что вы понимаете… — горько усмехнулся господин Дроуди, остыв так же быстро, как и вспыхнул. А потом покачал головой и, прикрыв веки, так же горько добавил: — Хотя сейчас это не имеет значения: ее ведь больше нет. Так какая теперь разница, что скажут обо мне люди?

— Господин Дроуди…

— Идемте. — Хозяин дома, словно что-то для себя решив, быстро направился к выходу. — Я покажу вам комнату. И расскажу все, что вас интересует. Но взамен я хочу знать, что стало известно о ее смерти. И почему вы считаете, что она была… неправильной. Мы понимаем друг друга, господа?

«Ну спасибо тебе, Арт!» — мелькнуло злое в глазах Йена. Хотя вслух он ответил совсем иное. Я же сделал каменное лицо и, мудро не став давать никаких обещаний, вышел из кабинета.

Ее настоящая комната оказалась такой же небольшой, как та, что мы видели в саду, но намного более уютной. И располагалась здесь же, на втором этаже, совсем недалеко от библиотеки, поскольку, как обмолвился по дороге господин Дроуди, его мнимая экономка всегда была неравнодушна к книгам.

— Ей было девятнадцать, когда я впервые ее увидел, — задумчиво обронил он, открывая перед нами дверь. — Шел сильный дождь. Было ветрено. Она сидела возле одного из причалов, прижимая к груди полупустую котомку, и горько плакала, а я в это время пробегал мимо, стремясь как можно быстрее добраться до навеса. Наверное, я бы не остановился — у меня было много забот, потому что отец считал, что чем раньше передаст мне дело, тем больше я успею в него вложить… но, когда мы поравнялись, ветер вырвал из ее рук платок и швырнул мне прямо в лицо.

Перешагнув порог, мужчина окинул взглядом пустую комнату и, неожиданно шагнув в сторону, снял с полки аккуратно сложенный, искусно вышитый платок нежно-голубого оттенка.

— Она замерзла до дрожи. До нитки вымокла. Ей было некуда идти, поэтому я ее… пожалел. — Он со вздохом поднес платок к лицу и коснулся его губами.

— Лотэйнийский шелк, — безошибочно определил я. — Но вышивка старая — сейчас такую уже не делают. Добротная, кстати, вещь. И очень долго сохраняет первоначальный цвет.

Йен подозрительно покосился в мою сторону, а я огляделся и с некоторым удивлением обнаружил, что в комнате довольно много вещиц из этого недешевого материала. Изящный шарфик, забытый на крючке возле входа, просторная накидка с отделанным кружевами капюшоном, совершенно новенькая подставка под вазу с цветами, тонкий плетеный шнурок, идущий вниз от закрепленного на стене колокольчика…

— Элизабет родом из Лотэйна, — ответил господин Дроуди на мой невысказанный вопрос. — Она приехала сюда совсем одна. И сильно тосковала по родине, поэтому каждый год… в день нашей с ней первой встречи… я привозил ей небольшой подарок из ее родной страны. Сорок девять лет подряд. И она это ценила.

— У нее были какие-нибудь враги? — поспешил отвлечь его от воспоминаний Йен. — Может, недоброжелатели? Завистники? Просто люди, которые желали ей зла?

— Элизабет практически не выходила из дома, — покачал головой хозяин дома. — Она не любила людей. И вообще старалась как можно меньше бывать на улице. Смешно сказать, но она боялась открытых пространств. Избегала новых лиц. Поэтому я оградил ее от всего мира, построил вокруг нее крепкую стену и сделал все, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Ага. Понятно теперь, почему комнатка такая маленькая. А дом, напротив, такой большой.

— А как давно она стала бояться выходить на улицу? — прищурился я.

— Сколько я ее знал. Из-за этого мы и переехали за город. Почти сразу после того, как стали близки. И поэтому же, кроме дворецкого, который служил еще моему отцу, я почти никого сюда не пускал.

— А в последнее время в поведении Элизабет ничего не изменилось?

— Абсолютно. Она была счастлива здесь. — На лицо господина Дроуди набежала легкая тень. — И каждый день благодарила меня за то, что я смог подарить ей это чудо.

— За ограду она не выходила? — снова спросил Йен.

— Вообще к ней не приближалась. Все, что Элизабет знала, — это дом и наш сад, в котором ей было спокойно и хорошо.

— А как же работа по дому? — озадачился я. — Если у вас не было слуг, то неужели Элизабет делала все сама? В таком огромном особняке?

— Нет, конечно, — невесело усмехнулся мужчина. — Мы широко используем бытовые амулеты: для чистки, уборки, мытья и даже стирки. Поверьте, у меня достаточно средств, чтобы позволить себе тратить их на то, что я считаю нужным. И я часто бываю в столице, где хватает молодых пытливых умов, желающих подработать на создании принципиально новых артефактов. Я у них частый гость, плачу деньги, а через время получаю результат… у меня в доме стоит единственная в Верле и, наверное, во всей Алтории машина для стирки белья. Громоздкая, пожирающая прорву заряда у амулетов, зато исправно чистящая одежду и не заставляющая никого портить руки щелочью. Есть амулеты, поглощающие неприятные запахи. Амулеты, позволяющие ухаживать за старой древесиной. Амулеты для сбора пыли, воды, грязи… амулеты для защиты и охраны… осветительные, предупредительные, атакующие, парализующие… да каких только нет! Я столько денег на них потратил, что Элизабет почти не приходилось работать по дому! Разве что готовить. Но готовить она как раз любила, и я не стал лишать ее этой радости, заводя личного повара.

Мы с Йеном снова переглянулись.

Как занятно… но, наверное, это и есть любовь?

— Значит, посторонние в вашем доме не появлялись? — уточнил Йен, медленно пройдясь по комнате.

Господин Дроуди покачал головой:

— Практически нет. А если кто и бывал, то Элизабет сразу уходила к себе и не появлялась до тех пор, пока за гостем не закроются двери. Она жила уединенно и очень тихо. Родных у нее не осталось. Друзей и близких тоже. В богов она не верила. И даже молитв из ее уст я ни разу за это время не слышал. Все, что у нее было, это я…

Он вдруг сжал челюсти и отвернулся.

— Простите за беспокойство, господин Дроуди, — вежливо откланялся Йен, цепко ухватив меня за локоть и знаком показав, что за первое же слово убьет меня на месте, причем особо жестоким способом. — Благодарим вас за сотрудничество. Вы очень нам помогли. Как только что-нибудь выяснится, мы непременно вам сообщим.

Опечаленный мужчина кивнул и даже не стал требовать выложить все детали расследования немедленно. Просто отпустил и прикрыл за нами дверь.

Хотя, наверное, его можно понять — почти полвека прожил с теткой душа в душу, берег ее от всего мира. Можно сказать, был ее единственной опорой, а сегодня вернулся домой, и вдруг — бац! Она мертва! Он все утро метался из угла в угол, не зная, что делать, потом носился из Управления городской стражи к нам и обратно, старается держать лицо, хотя сил даже на то, чтобы просто казаться спокойным, не хватало. Тем временем в его доме шарится толпа посторонних, во дворе гадят чужие кони, ухоженный газон топчут грязными сапогами… А потом приходим мы и заявляем, что любовь всей его жизни не просто свернула себе шею на лестнице, а ее, оказывается, могли убить.

Ох и нелегкий денек сегодня выдался у господина Дроуди!

Однако по поводу амулетов я бы не отказался с ним поговорить — это ж золотая жила, если правильно приложить к ней руки и голову! Но Йен был настойчив и явно зол. Причем настолько, что пообещал урезать мне оклад, если я не подчинюсь и не уберусь из этого дома вон.

Пришлось смирить любопытство и уйти, мысленно пообещав себе когда-нибудь сюда вернуться. Потом кучу времени прождать, пока он закончит с осмотром остальных помещений. Затем долго трястись в бричке по пути в Управление. А едва зайдя внутрь, наткнуться на мрачного, как грозовая туча, Готжа и услышать от него раздраженное:

— Не спешите раздеваться: у нас еще один труп…

Всю дорогу до очередного места преступления Йен упорно молчал. Вернее, сперва он все-таки завел неприятный разговор и, не особенно стесняясь в выражениях, высказал все, что думает о моих методах дознания.

Ему, как выяснилось, не понравилось открытое вмешательство в ЕГО дело и тот факт, что из-за моей бесцеремонности мы могли лишиться ценного источника информации. Дескать, если бы господин Дроуди не был так расстроен смертью своей… ну, пусть будет экономки… то после моей выходки он мог вообще отказаться сотрудничать. Огласка отношений в его ситуации нежелательна, а настаивать ввиду отсутствия улик и показаний амулета правды мы не имели права. Так что если бы Дроуди уперся и накатал жалобу бургомистру, всему нашему Управлению грозила нехилая плюха от городского начальства. По мнению Йена, я едва не послужил причиной большого скандала. Не говоря уж о том, что поставил под угрозу тайну следствия, посмел не проявить должного сочувствия к чужому горю и вообще вел себя неподобающе.