Александра Казакова – Рина-Риночка (страница 2)

Должен влюбиться, а теперь должен жениться. Она не потаскуха, не тунеядка, манеры хорошие. Надо встроить в свою жизнь жену, как деталь в машину. Машина же не говорит, что деталь не нравится. Но эта деталь забивалась с трудом, явно не соответствуя, папа, как пьяный механик, перепутавший, со злостью забивал, несмотря на хруст, забивал, не понимая, что же его заставляет это делать. Дома ему было скучно, он как порядочный мужчина задерживался именно на работе, а не "на работе" в переносном смысле. Вроде всё есть, но почему так тоскливо, почему чего-то не хватает? Знакомые не могли понять, говорили, что с жиру бесится. Папе хотелось настоящих проблем: хоть бы заболел, премии лишили, да хоть бы машина сломалась. Тогда хоть общество примет, что у человека есть причина переживать.

А мамины аппетиты росли. Она тоже скучала. Папа был мягкий, не хотел идти по головам, карьерно расти. Скучно это ему было. Мама начала кивать на своих богато выглядящих ровесниц, упрекать. Но даже не особо умный человек понимает, что долбёжка никого не мотивирует, тем более сломать себя, стать кем-то другим. И тут родилась Лена. Папа изо всех сил отделял ни в чём не виноватую дочку от жены. Тут уже нельзя было избегать дома. Он нашёл другой выход: усиленно нянчиться с ребёнком, попытаться полюбить. Один наматывал круги с коляской, потом сидел на скамейке у детской площадки. Жизнь была словно не своя, он словно ждал, когда выйдет срок, а какой срок – неизвестно. Из Лены делал настоящую принцессу: дочка ведь останется, даже если создать новую семью.

А тогда только-только на наше пространство хлынули уже замусоленные на Западе методички "Как сделать из ребёнка гения". И мама ударилась в новое развлечение. Бросила работу, накупила пособий, и началось. Папа стал больше времени проводить на работе, в отпуск идти не хотел и занял его сплошными подработками. Родители жили дома как соседи: папа в телевизоре, мама в карточках. Придумывали себе занятие, как заключённые, чтобы скоротать срок совместной жизни. "Пять лет брака, до серебряной свадьбы ещё двадцать осталось" – мамина фраза звучала так, словно им дали максимальный срок перед вышкой.

Лена послушно всё выполняла, желая понравиться. Маму постоянно грызли сомнения в правильности того поступка, ведь не было желанного счастья, а так гениальный ребёнок был дополнительным аргументом в самообмане. Все вокруг завидуют? Маме льстило, но ведь зачем радоваться чужой агрессии? Завидуют-то всегда со злостью и при этом мечтают сделать объекту отнюдь не добро. В школе одни пятёрки, прыгнула на класс вперёд. Жизнь шла. Родители соблюдали золотое правило: при ребёнке не ругаться. Замолкали сразу же, как Лена открывала дверь в комнату.

Мама получила в руки смертный приговор для меня. Второй ребёнок не входил в её планы. Лена тогда была уже в пятом классе. Папа в тот день поехал в командировку, никто не мог помешать. Но что-то щёлкнуло в голове у доброго порядочного мужчины, словно кто-то его вёл. Он, рискуя опоздать, поймал такси с вокзала. Красный свет, тогда светофоры были без отсчёта секунд, визг тормозов, крики пешеходов. Приехал в больницу и умолял оставить ребёнка. Репутация хорошего отца для старшей дочери перевесила, и мама передумала расчленять меня щипцами. Папа так же успел обратно, заплатил много денег водителю и смог вскочить в предпоследний вагон тронувшегося поезда. Но всю командировку переживал, выживу ли я.

Моё детство до почти семи лет было счастливым. Таких же способностей я не проявила, зато с удовольствием ходила в садик. Не любила болеть: ведь вечером был любимый папа, а на больничных со мной сидела мама, теряя в зарплате и вызывая недовольство начальника. Да, были и неприятности, но то время было белой полосой в моей жизни.

Я никогда не забуду тот день. Погода тогда как нарочно была прекрасной, словно в последний раз. Мама отвела меня в ту субботу к соседке, и мы долго-долго гуляли. Вечером я пришла домой, где родители пытались создать видимость мира в семье, как школьники, которых заставили играть в самодеятельности.

– Ты зачем его убила? Это мой ребёнок!

– Я могу решать, рожать мне или нет! Одну уже выпросил!

– И что, плохая дочь?

– Плохая! Нежеланный ребёнок всегда плохой.

– Это человек вообще-то! Я не могу с тобой жить дальше.

Я не спешила заходить, ведь было очень интересно.

– Я просто сделала аборт, имею право. Репродуктивную свободу.

– Все репродуктивные права почему-то направлены только на то, чтобы детей было меньше.

Мама не отвечала. Вскоре они вышли.

Тогда мне было шесть, Лене – восемнадцать. Тогда я видела, как папа плакал, а ночью долго не могла уснуть. С того дня всё переменилось. Водка стала новой гостьей каждого вечера. Студентка Лена, которая, казалось бы, должна стать взрослой и серьёзной, начала меня дома подкалывать. Возьмёт мою вещь, вытянет руку высоко и смеётся. Прячет, убирает высоко. Возьмёт мою тетрадь и говорит: "А это я в три года проходила"! Дома стало неуютно.

Карточные вечера. Карты не банковские, не скидочные и не географические. Четыре масти, сизый дым и водка. Карты у меня, как и у многих других, ассоциировались с криминалом. Все эти фразы про шестёрку и туза пошли именно оттуда. Мне говорили, что это для развития ума. Но я видела развитие в чтении чего-то интересного, а если игры – то какие-нибудь умные, настольные. А какой смысл перекладывать тридцать шесть бумажек при зависимости победы только от того, что тебе выпало? Хоть целыми днями эту муть перекладывай – ничего в голове не прибавится. А ещё развитие – это умные разговоры. Умные, а не бесконечные обсуждения, у кого сумочка дороже и какая у нас власть плохая. Толку от этого перемалывания?

Когда вечером являлись новые гости, даже шторы задёргивали и включали свет при том, что было светло. От этого было как-то жутковато, словно мы из света уходили во тьму, противопоставляя солнцу жёлтую лампу. Им не надо было беспокоиться, как меня убрать: я сама не хотела быть в искусственной темноте, как в казино, сама не хотела слушать их навязшие в зубах пьяные речи. Наши совместные вечера, прогулки ушли в прошлое, словно их и не было никогда, вечером я была чужая и лишняя. Я за неделю так по вечерам книгу прочитала, толстую, между прочим. А у них куда уходят эти часы? В пятницу и субботу посиделки уходили далеко за полночь, иногда я просыпалась утром, а они ещё пьяно тянули песни в полном или неполном составе. А потом отсыпались часов до четырёх. Вот и нет выходных! От меня тогда и отмахивались, как от мухи. Лены дома не было, разъезжала по практикам.

Первый класс. За что, за что одиннадцать лет дали? Обычно дети хотят в первый класс, мечтают стать отличниками, но тут меня мучило какое-то нехорошее предчувствие. Солнечный жаркий день, линейка, добрые слова, огромный букет – но что-то было не то. Тогда ещё рассказывали о Беслане, но я чувствовала, что не террористы меня так испугали. Мне выпала честь дать первый звонок, но это виделось каким-то водоразделом, последним аккордом. После знакомства начались будни. Палочки, крючочки, азбука, цифры. Но школа – это не только учёба. Фая Булина сама мечтала звонить в колокольчик, поэтому неприкрыто завидовала.

От Егора почему-то пахнет табаком. Неужели курит? Да не, в первом классе так не бывает, наверняка с кем-то рядом постоял. Здесь все были новые, никто не был знаком по детскому саду. И все матерятся. Не круто это, не круто! В стенах этого класса мне предстоит провести четыре года.

После второго урока пошли в столовую.

– Жирдяйка, ты всё съешь? – голос Булиной отвлёк меня.

– Как её только взяли в колокольчик звонить? – возмутился Егор.

Они ещё вспоминают про этот колокольчик? Ну было и было. Это не вся жизнь.

– Слышь ты, булка, слабо тебе хлеб кинуть?

– Настя, а почему ты булочка?

– Что? – Настя не была готова к такому.

– Ну, булочка – это кто всё ест и дорожит едой.

– Вещи надо беречь, еду – особенно.

– Не кидай ничего, лучше мне отдай! – чуть не закричала я Фае.

Егор качает стол, корчит рожи. Ну почему нельзя поесть спокойно?

Я задержалась из-за них. Что? Настю бьют? А она чем виновата?

– Булочка, съешь всё в столовой! Будешь жирной, в дверь не пролезешь.

Я посмотрела: если кто и похож на булочку, то это противная Фая, лицо вредное, булочное. Когда зашли в класс по звонку, Киры Даниловны ещё не было. Фая провозгласила:

– Поднимите руки, кому не нравится Настя.

Я не стала.

– Ещё одна попытка, – Булка смотрела мне в глаза.

Я опять не стала. Мы с Настей сели вместе. Я не могла её бросить. На перемене Фая сказала, что я теперь испачкалась и никогда не буду принята в класс. Что ж. Зачем мне дружба с Егором и Фаей?

– Сами разбирайтесь, – этими двумя словами учительницы было сказано всё.

Потом:

– Можно я сегодня без обеда? – умоляюще спросил Егор.

– Вчера так было, ну и простоял твой обед.

Что за ненависть к обедам? Чем виноват вкусный суп, картошка с котлетой, компот? Зачем футболяют мандарины, разбивают яблоки об асфальт? Прекрасный сладкий чай выливают в помойку! Да, объедки достанутся животным, нетронутое заберут работники столовой. Но почему дети так не ценят еду? Я не могла на это смотреть. Ведь для них же старались, готовили, столько этапов прошло, чтобы Фая или Егор съели. Но Фая отказывается, гордо мотая головой. Сосиски, сырки.… Не хочешь – отдай тому, кто хочет. Но нет: словно платили налог помойке, немножко, но не доедят.