Александра К. – Ворованные Звёзды (страница 22)

Их находили по запаху.

Сладковатый, тяжёлый, врезающийся в основание черепа запах разложения, который невозможно перебить даже едким дымом горящей изоляции. Висел над всем центральным космопортом Амбра-2, густой пеленой, осязаемой, как влажность. Ария шла за тележкой, и этот запах лип в горле, смешиваясь со вкусом страха.

Подняла голову, чтобы отвлечься, и увидела небо. Вернее, то, что им стало.

Днём над планетой висел "Усмиритель" — не корабль, а проклятие, отлитое в титане. От него расходился изумрудный купол, мерцающий, как гнилой фосфор. Сквозь ядовитую пелену проглядывал космос. И был болен.

На орбите горела война. Молчаливая, величественная и абсолютно бесполезная для тех, кто был под куполом. Вспышки. Короткие, яростные искры белого и голубого — плазменные залпы. Медленное, гибельное разлитие оранжевого пожара — взорвавшийся бак криогена. Иногда на несколько секунд растягивалась ослепительная нить — прыжковый след корабля, пытавшегося бежать или врезаться. Ни грома, ни гула. Только немое мерцание, будто кто-то включает и выключает дальние звёзды, решая судьбу тысяч жизней лёгким движением переключателя.

"— Наши? Пираты?" — пронеслось в голове Арии. Неважно. Результат был один: никакой помощи. Никакой эвакуации. Клетка захлопнулась.

После первых суток ада, когда стало ясно, что прорвать купол с поверхности невозможно, остатки десанта отползли сюда, в космопорт. Логика была проста, как гвоздь в гроб: здесь были хоть какие-то уцелевшие ангары для укрытия, склады (полуразграбленные), и главное — взлётные полосы. Мечта о бегстве умирала последней. Штаб разместили в полуразрушенном командном терминале. Теперь они просто ждали. Окапывались, выставляли посты и ждали, пока там, наверху, решится, умрут ли они от голода или от пиратов, прорвавших периметр, или от собственного безумия.

Командир Догма, его броня теперь покрыта не космической пылью, а серой пылью бетона, собрал уцелевших.

— Территорию нужно очистить, — сказал он, и его голос был похож на скрежет камней. — Для санитарии. И для морального состояния. Нужны добровольцы в похоронную бригаду.

Рука Арии взметнулась вверх сама, прежде чем она успела подумать. Она почувствовала, как Рей резко повернул голову в её сторону. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим. Она не посмотрела в ответ. Она знала зачем. Нужна ли ей была эта грязь, этот ужас? Нужно было утонуть в нём с головой, пока он не затопит внутренний огонь её вины. Наказание. Искупление. Видеть, во что превращается жизнь из-за таких, как она.

Заброшенный ангар.

Они нашли двух десантников там. Не убитыми в бою. Укрылись от нарийцев за грузовиком, и граната пирата угодила в топливный бак. Взрывная волна не убила их сразу. Засыпала обломками. Умерли от удушья или потери крови, медленно, в темноте, в метре друг от друга. Когда их откопали, они были сплетены в неестественные объятия, будто пытались согреться. Их лица, сохранившиеся под слоем пыли, были искажены не болью, а глубочайшим, детским недоумением. Почему здесь? Почему так?

Баррикада у главного входа.

Там держали оборону. Тела лежали в чётком порядке, как учебное пособие по поражению. Боец с пулемётом — дыра в бронежилете размером с кулак, за спиной — алая дорожка, по которой отполз, пытаясь дотянуться до аптечки. Медик — убит с одного выстрела в голову, когда наклонялся к раненому. Сам раненый — без ноги, истёк кровью, сжимая в руке фотографию, теперь намертво приклеенную запёкшейся кровью к пластику. Система. Каждая смерть логично вытекала из предыдущей.

Труп нарийца.

Его нашли в дренажном тоннеле. Существо весом в сорок тонн, похожее на чудовищного, лоснящегося червя с лапами. Его убил выстрел переносного ракетного комплекса в пасть. Голова была разворочена, но тело, мускулистое и чёрное, как вар, ещё дёргалось нервными подрагиваниями. Из ран сочилась не кровь, а едкая, пахнущая кислотами и формальдегидом слизь. Она разъедала бетон. А вокруг, в радиусе десяти метров, валялись обломки… и части тел. То, что не успело перевариться. Кусок брони с кличком. Сапог со стопой внутри. Это была не сцена боя. Это была картина кормления.

Ария работала. Резиновые перчатки скрипели на потных руках. Пластиковый мешок в её ладонях шелестел, звук был громче, чем далёкие взрывы.

И тогда началось.

Касаясь плеча одного из погибших у баррикады, она не увидела лица. Она почувствовала последнюю мысль. Вспышку. Острую, как лезвие.

"— Мама, мне страшно" — и тут же, накрывая, чёрная, тягучая волна:

"— Так вот как оно, пустота".

Отдёрнула руку, будто обожглась.

Потом, когда тащили тело того, что умер в тоннеле, в виски вонзился звук. Ненастоящий. Внутренний. Долгий, пронзительный свист шипа, летящего в темноте. И яростное, ликующее рычание. Чужая, хищная радость убийства. На секунду мир пропал, остался только этот звук.

К третьему часу работы видения стали настигать её без прикосновений. Проходя мимо пятна на бетоне, она вдруг ясно ощущала во рту вкус меди — чужой крови, хлынувшей в горло. Видела краем глаза движение, оборачивалась — ничего. Слышала обрывок песни, которую кто-то напевал умирая. Её собственная психика превращалась в эхо-камеру, где безостановочно проигрывались последние секунды десятков незнакомых людей и чудовищ.

Вина, тихая и грызущая раньше, раздулась внутри до размеров чёрной дыры. Каждый мешок, каждый недописанный предсмертный вздох, запечатлённый в её мозгу, был новым камнем на её плечи.

"— Это ты. Если бы не твоя ошибка на Фаросе, вы бы не попали сюда. Если бы ты была лучше, сильнее, умнее, эти люди могли бы жить. Ты украла у них будущее. Ты дыра, через которую в этот мир вливается смерть".

Её тошнило. Руки тряслись. Но она не останавливалась. Она вкладывала в эту работу всю свою ненависть к себе. Каждое прикосновение к смерти было попыткой прикоснуться к собственному наказанию, которое всё никак не наступало. Хотела, чтобы этот запах, этот ужас въелся в неё навсегда. Чтобы стать живым памятником всем, кто погиб из-за неё.

Сержант похоронной команды, человек с лицом, похожим на старую пергаментную карту, хрипло сказал:

— Ферденардес. Перерыв. Иди подыши. Если сможешь.

Ария кивнула, не в силах выговорить слова. Отползла в сторону, сняла перчатки, и её ладони, бледные, сморщенные от пота, пахли смертью и пластиком. Ария посмотрела на свои дрожащие пальцы и на изумрудный мглу купола, которое продолжало мерцать немое. Безразличное светопредставление гибели флотов.

Была в самом центре ловушки. Снаружи — война. Внутри — скотобойня. А у девушки в голове навсегда поселился хор мёртвых. И самый громкий голос в этом хоре был её собственный, безостановочно шепчущий одно слово:

"Виновата".

От запаха Арию отвлекал только холод. Она сидела на ящике из-под патронов за углом ангара, дрожала мелкой дрожью и пыталась выдохнуть из лёгких тот сладковатый, стойкий смрад. Руки всё ещё пахли пластиком и смертью, даже после трёхкратного мытья жёстким, химическим мылом.

Именно тогда она заметила, что лагерь загудел по-другому.

Это был не гул паники. А ровный, деловой гул жизни, вцепившейся зубами в любую возможность. Космопорт обживали. В дальнем ангаре, где раньше хранились запчасти, теперь горел свет. Там организовали постоянный лазарет — слышались приглушённые стоны, звон инструментов, резкий запах антисептика. Рядом, в помещении бывшего кафе, дымила полевая кухня. Запах был тот же — баланда из концентрата, — но теперь исходил из одного места, в определённое время. Появился порядок. Хлипкий, но порядок.

Кто-то приволок из развалин кресла пилотов, поставил их у входа. Там теперь сидели дозорные. Кто-то натянул тент между обломками, создав подобие общей палатки. Откуда-то взялась походная печь-буржуйка, и вечерами возле неё грелись, молча передавая по кругу самокрутку из сушёных листьев местного моха.

По утрам у главных ворот собиралась особая группа. Сталкеры. Добровольцы на вылазки. Они не выглядели героями. Усталые, до предела обвешанные оружием и пустыми рюкзаками. Они уходили в мёртвый город за трофеями: медикаменты с разгромленных аптек, консервы из подвалов, патроны с тел погибших пиратов. Уходили тихо. Возвращались — или не возвращались — ещё тише. Их добыча тут же отправлялась в общий котёл. Это было правило.

И среди этого хаотичного обустройства пробивались ростки чего-то, что уже нельзя было назвать просто выживанием.

В лазарете пожилой сержант, сам с перебинтованной рукой, часами сидел у койки молодого бойца с лихорадкой. Не говорил ничего. Протирал ему лоб мокрой тряпкой, поил водой из шприца. Монотонно, механически. Как будто это действие было последним ритуалом, удерживающим его самого от распада.

Две десантницы в свободную минуту разобрали и почистили свои автоматы. Не потому, что нужно. Потому что ритуал. Потому что знакомый вес разобранного затвора в руках, запах оружейной смазки — это кусочек дома, якорь в настоящем. Они делали это молча, но в тишине было слышно глухое удовлетворение.

Кто-то из техников нашёл в развалинах почти целую гитару. Всего три струны. Вечером у буржуйки он попытался что-то сыграть. Звук был хриплый, жалкий. Кто-то фыркнул. Потом другой попробовал подстроиться голосом. Получилось ещё хуже. И тогда все просто затихли и слушали этот кривой, живой звук, который был громче любой тишины.