Александра Ильбур – Балийские рассказы (страница 7)

Однажды Ибу Команг позвала меня к себе. Во дворе её дома – низкая терраса, бетонный столик, три табурета, два подростка в футболках «Barça» и в глубине – маленький храм с навесом. У боковой стены, под навесом, висела скамья – два куска старого борта, стянутые бамбуком.

– Это Putri Laut, – сказала она. – Теперь она – здесь. Иногда муж садится на неё утром и пьёт кофе. Говорит, что вкус лучше. А мужики из общины смеются и говорят, что это магия дерева. Я не спорю.

На стене висел черно-белый снимок: тридцать лет назад, молодой мужчина с голым торсом, влажные волосы, на носу лодки – его сын, мальчишка, который сейчас водит туристов на дельфинов. Они улыбались. В улыбке было очень много зубов и ничего лишнего.

Снимок пах сухим временем.

Я уехала не сразу. Несколько раз возвращалась на север, чтобы доснимать – в золотые часы и в тусклые облачные, потому что у каждой лодки был свой правильный свет.

Книга получилась без глянца. Я назвала её «Лодки, которые молчат» – Perahu yang Diam – так мы придумали вместе с Маде. В каждой истории – минимум слов и максимум воздуха, как в домах на сваях: пусть ветер ходит, не запирай.

На презентации в Убуде я читала кусочки вслух. Кто-то плакал тихо, кто-то улыбался. Один турист спросил:

– Почему у вас так мало фотографий «целых» лодок?

– Потому что целые лодки – работают, – ответила я. – У них нет времени позировать.

Часть дохода мы отправили в банжариат Маде: чтобы из старых досок восстановить одну детскую лодку и купить хорошие спасжилеты. На север приехал мастер из Булаэляра, и через три недели по песку, свистя веревками, пацаны тянули к воде ярко-синий jukung с игрушечными бамбуковыми крыльями. Они кричали так, как кричат только там, где нет стыда радоваться.

– Вон, – сказал Маде и ткнул подбородком в сторону моря, – слышишь? Это не мотор. Это память, у которой выросли ноги.

Спустя год я опять пришла к «кладбищу». Солнце стояло ниже, чем я помнила, или мне казалось. Лодки лежали почти те же, но в них стало больше мягкости – как будто они смирились со своей работой хранителей. На носу у «Suka Jaya» кто-то снова поправил глаза. Тень шла к морю и не спешила.

– Ты вернулась, – сказал Маде. Он постарел за год – чуть ниже ростом, чуть тяжелее взглядом, но улыбка жила так же, как море – тихо.

– Я обещала, – сказала я. – И привезла тебе что-то.

Я достала из рюкзака книгу – бежевую, с грубой бумагой, на обложке – ободранный нос «Suka Jaya», и на обратной стороне – маленькие ладони Putri Laut.

Он перевернул, провёл пальцем по своему имени – I Made Arta – маленькие буквы посреди больших.

– Bagus sekali, – очень хорошо, – сказал он без многословия. – Значит, лодки говорили не зря.

– Это ты говорил, – возразила я.

– Нет, – он улыбнулся. – Я только переводчик.

Мы любим говорить: «Море – свобода». Возможно. Но на севере Бали я увидела другое: море – договор. Оно даёт ровно столько, сколько ты способен уважать. Лодка – не мечта о свободе, а инструмент уважения: к воде, ветру, рукам, терпению, памяти предков и будущим детским ладоням.

Люди уходят работать в гостиницы, водить экскурсии, варить капучино, потому что так проще кормить семью. В этом нет предательства. Но когда в банжариате снова собирают бамбук для аутригеров и подтёсывают доску по старой линии, у мальчишек глаза становятся круглее. Это – не «возвращение к корням». Это – продолжение речи.

Туристы ищут здесь «кайф» океана – коктейль, закат, музыка. И получают это щедро. Но под слоем «кайфа» живёт остров, который умеет быть строгим. Он запоминает те руки, что учились держать весло, и те глаза, что не опускаются перед водой.

Когда я теперь слышу ночью дождь по стеклу, мне слышится не просто погода. Мне слышится хрип «Suka Jaya», которую вытащили на песок, чтобы она стала музеем без стен. И мне кажется, что, если бы у моря была библиотека, там стояли бы не книги – лодки. Каждая – с историей на борту. Каждая – как детская ладонь на краске. Каждая – как договор: «Я держу тебя. Ты – держи меня».

И, наверное, это единственный честный способ разговаривать с Бали: не «забирать впечатления», а поддерживать память. Хоть одной маленькой лодкой. Хоть одной фотографией, в которой не мы главные, а свет, который оставили в дереве чьи-то очень терпеливые пальцы.

Письмо из детства

Утро в Джимбаране пахло рыбой и дымом от жаровен. Рыбаки в тёмных саронгах тянули лодки на песок, и борта глухо скрипели, как старые двери. Женщины перекрикивали друг друга, торгуясь за цену тунца и махи-махи. На пляже гудел рынок: корзины с ещё блестящей рыбой, крики «Икан! Икан!», резкий запах соли и йода.

София привыкла начинать день именно здесь, среди рыбацкого хаоса. Она приехала на Бали не как туристка, а волонтёр: помогала детям в местной школе учить английский. В Джимбаране всё было иным, чем на открытках. Вместо вилл с бассейнами – простые каменные дома за резными воротами, вместо спа-салонов – уличные лотки с дурианом, а вечерами – ряды кафе вдоль берега. Там горели фонари и весь пляж превращался в одну большую кухню, где в дыму жарились креветки, кальмары и красные снепперы.

Софии нравилась эта атмосфера: здесь жизнь чувствовалась настоящей, без глянца.

В один из жарких дней она разбирала старый шкаф в классе. Шкаф был перекошенный, с облупившейся краской. Среди потемневших тетрадей и учебников её пальцы наткнулись на плотный конверт.

На нём детской рукой было выведено неровными буквами:

«Ваян. 2008»

София осторожно вскрыла конверт. Внутри – листок с простыми словами, написанными криво и с кляксами:

«Я хочу стать пилотом. Чтобы летать над океаном, и чтобы моя семья мной гордилась. А моя мама улыбалась, когда я возвращался с работы.»

Она перечитала несколько раз. Письмо было трогательным, как застывший кусочек детской души.

Вечером София показала письмо учителю, седовласому Пак Маде.

– Это писал мальчик по имени Ваян, – сказал он после паузы. – Сын рыбака. Всё время рисовал самолеты в тетрадях. Глаза у него горели небом.

– А где он сейчас? – спросила София.

– По-моему, работает здесь же, в Джимбаране. У него фруктовая лавка.

Они вышли на улицу. Солнце садилось, и с минарета рядом тянулся азан – мягкий, тягучий, словно сам воздух отзывался на зов. Люди останавливались, кто-то шёл к мечети, а пляж внизу уже оживал: фонарики загорались один за другим, официанты расставляли столики, и над океаном стоял густой запах морепродуктов.

Фруктовая лавка оказалась небольшой. На прилавке лежали пирамиды манго, змеиные фрукты, бананы. Мужчина лет тридцати с загорелым лицом перекладывал плоды.

София подошла.

– Извините… Вы Ваян?

Он поднял голову.

– Да. А вы кто?

Она протянула конверт.

– Я нашла это в школьном шкафу.

Он взял письмо, задержал дыхание и тихо улыбнулся:

– Господи… Я писал это пятнадцать лет назад.

Они присели на низкие табуреты прямо у лавки.

– Я мечтал быть пилотом, – сказал Ваян. – Сидел на крыше и смотрел на самолеты. Казалось, они уносят меня куда-то туда, за горизонт. Но отец заболел, нужно было работать. Учёба – дорого. Я остался помогать семье.

София слушала, а вокруг шумела улица: кто-то вёз мотоцикл с корзинами рыбы, дети гоняли мяч, над головой в небе парил воздушный змей.

– Я не стал пилотом, – продолжал Ваян. – Но у меня есть дети. Двое. Они ходят в школу, смеются, мечтают. И когда я вижу их глаза, я понимаю: вот мои крылья.

В тот вечер София пошла по пляжу Джимбарана. Туристы сидели за столиками, ели креветки с дымящихся грилей, пили кокосовую воду. Фонарики отражались в чёрной глади океана. А где-то позади, на узких улицах, звучал вечерний азан.

Она думала о письме, о Ваяне, о его мечте.

Может быть, летать – это не всегда про небо. Иногда летать – значит поднять семью, дать детям шанс выше, чем у тебя. Иногда крылья – это не самолёт, а руки, которые держат близких.

София достала блокнот и написала:

«Я хочу собрать истории, которые не стали полётом в облаках, но стали полётом сердца. Эти письма и есть настоящая карта острова».

Океан шумел, как подтверждая её мысли.

Память времен

Северо-восток острова просыпался не спеша, будто и сам был живым существом. Перед рассветом море дышало глубоко и ровно, как спящий великан, и когда с востока прокатилась первая розовая волна света, чёрный вулканический песок начинал блестеть – не как песок, а как шлифованное стекло. Лодки-джукун с изогнутыми аутригерами шуршали по гальке, их корпуса были разрисованы детскими, почти наивными орнаментами – глаза у носов, ресницы, ленты, звезды. Рыбаки, убаюканные ночной водой, молчали – в эту пору слова казались лишними.

Лукас пил крепкий балийский кофе на террасе маленького варунга и смотрел, как из темноты выныривают силуэты. Он был тридцатилетним немцем, который однажды приехал на восточный Бали на пару недель, а остался на годы – сначала из упрямства, потом из любви. В Европе у него была постоянная усталость под скулами и привычка просыпаться от будильника, а здесь будил его шум волн, и будильник казался оскорблением.

В блокноте рядом – короткие, рваные записи с прошлой ночи:

«Сирена. Пламя. Люди бегут по палубе. Я под водой, но слышу их голоса.»

Сны не отпускали его несколько недель. В них всегда был корабль – длинный, тяжёлый, из прошлого. И чувство, что тебя зовут.