Александра Ильбур – Балийские рассказы (страница 25)

Может, из-за того, что последние годы она жила в хаосе чужих текстов и комментариев, и теперь хотела увидеть первоисточник не на экране, а под рукой, под солнцем.Она не знала, почему ее так тянет туда.

У выхода из аэропорта ее ждал мужчина лет шестидесяти – в белой рубашке и черных сандалиях. Он держал табличку с ее именем и смотрел не прямо, а чуть мимо – так, как смотрят люди, привыкшие наблюдать тени, а не лица.

– Доктор Рада? – уточнил он с мягкой улыбкой. – Да, – кивнула она.

– Меня зовут Пак Агус. Я помогу вам увидеть то, что нельзя просто показать.

Она не сразу поняла, шутит ли он. Но уже через полчаса, когда старый минивэн свернул с трассы и погрузился в зелень деревьев, стало ясно – он говорит буквально.

Пак Агус приложил ладонь к груди, поклонился, и они вошли.Храм Пура Бланджонг стоял в тихом дворе, где пахло мокрым песком и цветами франжипани. Не было ни туристов, ни продавцов сувениров – только старик-хранитель, который спал на циновке у ворот.

Буквы, вырезанные на камне тысячу лет назад, казались живыми. Они светились влажным отблеском и, когда на них падал солнечный луч, будто двигались.В центре двора возвышался камень-столб, обвитый бело-золотой тканью. На его поверхности, потемневшей от времени, Рада увидела ряды мелких резных знаков. Она знала эти строки по научным статьям: в них говорилось о царе Шри Кесари Вармадеве, правителе IX века, который утвердил власть над южной частью острова и впервые упомянул Бали как отдельную землю. Но видеть их вживую было совсем иным опытом.

– На Бали все говорит, – ответил он. – Но не всегда на языке слов.– Эти знаки, – сказал Пак Агус, – оставил человек, который хотел не просто заявить власть. Он закрепил память. – Они как дыхание, – шепнула Рада. – Камень говорит.

Она заметила трещину у основания столба, аккуратно залитую раствором. Хранитель храма рассказывал, что ее заделали после землетрясения в 1970-х. И в этом – простая истина: даже камень здесь требует ухода.

– Вы искали первое слово, – произнес Пак Агус. – Оно не только в этой надписи. Оно – в том, что мы делаем с ней потом.

– Вы видите эти поля? Это не просто рис. Это живой договор. Мы называем его Subak. Люди здесь делят воду не по силе, а по очереди. Это старая система, старше большинства наших храмов.На следующее утро они выехали на север, к Убуду. Машина скользила среди террас, где вода стояла зеркалами, отражая облака. Воздух был густой, но холоднее, чем у моря. Пак Агус сказал:

– У каждого участка – свой голос, – говорил он. – Вода проходит, как дыхание через тело. Если один держит слишком долго – другой задыхается. Поэтому у нас есть правило: открывать заслонку на толщину пальца. Не больше. Не меньше. Так живет мир.Рада слушала, как он объясняет простыми словами то, что в научных статьях называли «интегрированной ирригационной философией». Но в его устах это звучало как поэзия.

Рада записала в блокнот: «Мера – как форма молитвы».Они остановились у канала. Старик в белом саронге поднял деревянную задвижку, и тонкая струя побежала дальше – к нижним террасам.

В каждом дворе горел маленький дымок ладана – запах был сладким и горьким одновременно, как воспоминание о чем-то утраченно-светлом.Путь вел все выше. Дорога к горе Агунг шла через деревни, где женщины сидели у порогов и плели подношения из кокосовых листьев.

– Наши старейшины говорят: когда Агунг спокоен – люди в ладу. Когда сердится – значит, баланс нарушен.– Агунг – не просто гора, – сказал Пак Агус. – Это ось. Сердце острова. Она соединяет небо и землю. Он помолчал и добавил:

Рада остановилась, чувствуя, как внутри все замолкает.Они поднимались к храму Бесаких, где каменные ворота раскрывались в небо, как страницы древней книги. По обе стороны ступеней стояли фигуры богов с тканями на талиях – черно-белая клетка символизировала дуальность, свет и тень. На площадке перед главным святилищем монахи раскладывали подношения: рис, цветы, фрукты, ароматные палочки.

– Сюда приносят все, что хотят удержать. А потом отпускают. Вот почему храмы всегда открыты ветру. Здесь нет стены между человеком и миром.Пак Агус говорил тихо.

Рада подумала, что на ее родине люди строят стены, чтобы защититься. Здесь – чтобы ветер мог войти.

Дальше дорога вела к северо-востоку, к старой долине, где под нависающим холмом скрывался бронзовый барабан, которому более двух тысяч лет. Его называли Луна Педженга. Он висел под крышей небольшого святилища, чуть потемневший от времени, и казался живым телом, дышащим низким звуком, даже когда вокруг стояла тишина.

– Его сделали в те времена, когда бронза считалась голосом богов, – сказал Пак Агус. – Мы не знаем, кто отлил его. Но он был отлит из одного куска – без швов. Никто больше не смог повторить. Рада подошла ближе. На поверхности барабана спиралью шли рельефные круги – будто следы дождя на песке. – Почему «луна»? – спросила она.

– Потому что светится ночью, – улыбнулся Пак Агус. – Иногда, когда горит ладан, кажется, будто в темноте всплывает лицо. Старики говорят, что это дух времени, который хранит память о первых людях Бали.

Рада положила ладонь на металл. Он был прохладным и гладким. На миг ей показалось, что из глубины поднимается едва слышная вибрация, как от далекого пения.

Позже они поехали в Клунгкунг, где на площади стоял старый павильон Керта Госса. Его потолок был покрыт росписями: яркие сцены воздаяния, герои, демоны, небесные птицы.Рада смотрела на древние краски и думала, что справедливость, нарисованная на потолке, выглядит честнее, чем написанная в кодексе. Пак Агус объяснил: – Здесь судили людей. Но когда поднимали глаза, видели не судей, а то, что ждет их поступки.

Женщины ткали ткань Gringsing – двойной икат, где рисунок задавался еще до ткачества. Они говорили, что ткань защищает от дурного глаза, потому что в ней нет ошибки.Вечером они прибыли в горную деревню Тенганан – одну из старейших на острове. Здесь жили потомки народа Бали Ага, сохранившие обычаи, предшествующие индуизму. Дома стояли рядами, улицы шли строго по оси восток-запад.

– Мы ткем не для украшения, – сказала старейшина. – Мы ткем время. Каждый узор – как дыхание предков. Рада спросила:– А если ошибиться?

– Тогда узор ломается, – ответила та. – И судьба тоже.Рада смотрела, как одна девушка тянет нить, другая красит ее натуральным красителем из коры, а третья медленно перебирает узор.

– Это место помнит, как рождаются острова. Под этой водой – застывший огонь. Поэтому здесь всегда горячие источники.На рассвете они спустились к озеру Батур – огромной чаше, спрятанной в кальдере древнего вулкана. Вода была темно-синей, неподвижной, и над ней висел пар, как дыхание земли.

– Сюда приходят не для омовения, – сказал Пак Агус. – Здесь прощают себя. Вода не требует слов.Они подошли к бассейнам, где в тишине поднимался пар. Женщины сидели по краям, разговаривая едва слышно. Рада опустила ладонь в воду – она была горячей, но мягкой.

Она слушала, как поднимается пар, и понимала, что камень, вода, ткань и знак на древнем столбе – все это части одного дыхания. И это дыхание – не религия, а память.

В последний вечер, уже перед вылетом, Рада сидела на террасе у моря. Вдалеке играли гамеланы – будто дождь из металла. Пак Агус принес две чашки чая, поставил одну перед ней и сказал:

– Теперь вы знаете, что значит имя нашего острова?

– Bali – значит «подношение», – ответила она. – Но, кажется, не богам, а миру.Она посмотрела на горизонт, где солнце медленно касалось воды.

– Верно. Здесь все построено на отдаче. Даже имя – подарок.

«Каждое утро остров делает подношение солнцу, и солнце отвечает тем же».Рада улыбнулась. В ее блокноте на последней странице осталась короткая фраза:

История острова была не прошлым, а действием, которое повторяется каждый день: поднять заслонку воды, зажечь ладан, сложить подношение, сказать «спасибо».Когда самолет наутро поднялся в небо, Рада смотрела вниз, на остров, который медленно уменьшался, но не исчезал. Внизу светились рисовые поля, ленты дорог, храмы, а в центре – гора, чья тень ложилась на озеро, как подпись под древним письмом. Она поняла, что нашла не происхождение имени, а смысл его продолжения. Так писалась летопись под солнцем – без чернил, без книг, без финала.

Священное Древо Бали

Сколько точно лет этому дереву – не знает никто. Местные жители лишь предполагают: его семя взошло задолго до появления первой письменности на острове.

Сегодня в мире сохранилось лишь несколько подобных великанов. О некоторых человечество знает, другие – по-прежнему скрыты глубоко в джунглях, на вершинах гор, где ветер разговаривает с духами.

Ведающие люди говорят, что такие деревья соединяют мир живых и мир мертвых, и что через них можно прикоснуться к знанию, которое хранит сама Земля. Они – живые архивы планеты. Каждое дерево знает больше, чем любой мудрец; видело все, помнит все. Между ними тянется невидимая сеть – как древний природный интернет, доступный лишь тем, кто умеет слышать тишину.

Когда-то, в доисторические времена, до Великого Катаклизма, Землю покрывали гигантские леса, где стояли исполинские деревья, корнями уходящие в глубины континентов. Но после ядерной зимы – о которой упоминают древние манускрипты – уцелело лишь несколько. Остальные люди срубили, спасаясь от холода. Те, что выжили, шаманы разных народов взяли под защиту, как последних свидетелей гармонии. Они молились у их подножий, соединяя энергию мира, чтобы вернуть Земле равновесие.