Александра Худолеева – Собиратель потерянных ветров (страница 5)

В субботу, когда напряжение достигло пика – стены квартиры, пропитанные маминой «Беспокойной заботой» и папиной «Отстраненной занятостью», начали буквально вибрировать, – он не выдержал. Он ушёл из дома, бросив на ходу: «Иду в библиотеку. К проекту». Ложь далась легко – лицо было тренированным, нейтральным маской. Он просто шёл. Без цели, без маршрута. Просто чтобы двигаться, чувствовать под ногами твердый асфальт, а не зыбкую почву чужих эмоций. Ноги, будто обладая собственной памятью, сами привели его через весь район в старый, полузаброшенный парк «У озера» на самой окраине. Здесь когда-то пытались установить «зону тишины» АураКорп, но проект забросили из-за низкой посещаемости. Теперь здесь были просто старые, кряжистые дубы, треснувшие и ухоженные только сорняками дорожки, ржавые качели с осыпающейся краской и озерцо с мутной водой. И главное – людей почти не было. Только пара пенсионеров вдалеке да пробегающая собака.

Это была не тишина доктора Веры. Это была физическая, пространственная пустота. И она была бальзамом.

Он сел на скамейку с отколотой планкой, снял наушники (они тоже не спасали, только подменяли один шум – эмоциональный – другим, цифровым и плоским). И просто сидел, уставившись на узор трещин на асфальте, стараясь ни о чём не думать. Не представлять купол. Не анализировать ощущения. Не быть «неисправным» Кириллом. Просто быть. Биологическим объектом на скамейке под осенним солнцем. Это было странно, непривычно и пугающе легко. Минута. Две. Пять. Внутри зияла непривычная, звенящая пустота. Он почти начал засыпать.

И тогда он почувствовал. Не мощный, режущий чувством удар, как от страха Димы, и не тихий звон, как от того клубка на качелях. Что-то среднее. Тонкое, как дуновение, как шепот. Что-то, что коснулось не кожи, а чего-то глубже – того самого «приемника», который он так отчаянно пытался заглушить.

Он медленно поднял голову, внутренне напрягаясь, ожидая боли. Её не было.

На пустынной детской площадке, возле тех самых ржавых качелей, стояла девочка. Лет семи, в ярко-розовой куртке, которая кричала на фоне унылого пейзажа. Она не рыдала, не звала маму. Она просто смотрела на свои забрызганные грязью туфли, а слёзы текли по её щекам молча, ровными, блестящими дорожками. И рядом с ней, витая в воздухе словно странная птица, была её эмоция. Но это была не привычная серая, тяжелая печаль и не острая, колючая детская обида. Это было нечто совсем иное.

Это был вихрь. Но не чёрный и не давящий, не хаотичный и рвущий, как у Димы. Он был серебристо-голубым, светящимся изнутри мягким, холодным светом, как крыло стрекозы в луче солнца или осколок полярного сияния. Он кружил над головой девочки на почтительном расстоянии, не касаясь ее, и от него исходил легкий, переливчатый звон – словно смех, превращенный в хрустальную музыку и развеянный ветром. Это была радость. Не покупная, не та «Безудержная веселость» из ампулы, что рекламировали по телевизору. Это была чистая, настоящая, старая радость. Та, что бывает только у детей и только от чего-то настоящего.

Кирилл замер, забыв дышать. Он никогда не видел ничего подобного. Покупные эмоции лежали на людях, как яркие, липкие пластиковые наклейки, искусственные и плоские. Настоящие, сиюминутные чувства бились внутри людей, как птицы в клетках, окрашивая их ауру, но редко вырываясь наружу. А этот вихрь… он был свободным. Он существовал отдельно. Он был… потерянным.

И мысль пришла сама собой, ясная, холодная и неоспоримая, как уравнение. Девочка сейчас грустила – может, упала, может, потеряла что-то, может, её обидели. Но когда-то, возможно прямо здесь, на этой ржавой качели, она испытала такую сильную, всепоглощающую радость, что часть этого чувства оторвалась и осталась висеть в этом месте, как отпечаток на фотопленке, как эхо. И теперь, когда девочке было плохо, этот отпечаток, этот «потерянный бриз» трепыхался рядом, словно пытаясь утешить, но не в силах вернуться. Он был связан с ней, но отделен.

Безотчетно, движимый тем же любопытством, что вело его к первому клубку, Кирилл встал. Скамейка жалобно скрипнула. Он медленно, осторожно, как охотник, подошел ближе. Девочка, уткнувшись в свои туфли, не заметила его. Его взгляд был прикован к вихрю. Он протянул руку, не к ней, а к тому серебристому сиянию. Он не думал о куполах или фильтрах. Он отключил защиту. Он просто захотел его… рассмотреть. Услышать поближе. Понять.

И случилось невероятное. Вихрь, будто почувствовав его чистое, незащищенное внимание, дрогнул. Его кружение замедлилось. Мелодичный, хрустальный звон стал чуть громче, четче. И затем, плавно, грациозно, как пушинка, подхваченная теплым потоком воздуха, он поплыл в его сторону. Кирилл замер, задержав дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле. Светящийся комочек, размером с яблоко, легко, почти невесомо опустился ему прямо на раскрытую ладонь.

Он сжался внутри, ожидая знакомых симптомов: ожога, леденящего холода, щекотки превращающейся в боль, вторжения чужих мыслей. Но не было ничего такого.

Было… тепло. Легкое, сухое, удивительно приятное тепло, как от солнечного зайчика, пойманного на ладонь в морозный день. И волна. Но не волна чувств, как в прошлый раз. На этот раз в пальцы, в запястье, а затем стремительным, но не грубым потоком прямо в грудь, в самый центр сознания хлынуло нечто иное: воспоминание. Чужое, яркое, оформленное не в мыслях, а в ощущениях.

…Высоко! Выше всех! Ветер свистит в ушах, вырывает дыхание, заставляет щёки трепетать. Веревки скрипят, железо стонет подо мной. Земля далеко внизу – расплывчатое зеленое пятно. В груди распирает что-то большое, светлое, оно рвется наружу смехом. Снизу, далеко-далеко, голос мамы: «Молодец! Лети!» И кажется, вот-вот, еще один взмах ногами – и оттолкнешься от невидимой точки в небе и полетишь, прямо в облака, свободный и невесомый…

Это было воспоминание девочки. Мгновение абсолютного, совершенного счастья. Восторг победы – не над кем-то, а над силой тяжести, над собственным страхом. Чистый восторг бытия.

Слёзы, горячие и неожиданные, выступили на глазах у Кирилла. Не от горя, не от переполнения чужим. От благоговейного ужаса и невероятной, мучительной красоты этого чувства. Оно было таким настоящим, таким полным, таким… живым, что рядом с ним все ампулы, весь этот мировой культ управляемых эмоций казались жалкой, убогой пародией, картонными декорациями на фоне настоящего неба.

И тогда, сквозь слёзы и это головокружительное откровение, к нему пришло понимание. Ясное и простое. Он не мог оставить этот бриз здесь, висеть бесполезным призраком. Он принадлежал ей. Он был частью её, её самой светлой частью, и он должен вернуться домой.

Он подошёл к девочке, его шаги были неуверенными. Она услышала их и подняла заплаканное, перемазанное грязью и слезами лицо. Глаза, огромные и испуганные, смотрели на незнакомого большого мальчика.

– У… уходи, – прошептала она, съежившись. – Я не… Я ничего.

– Это твоё, – тихо, очень тихо сказал Кирилл. Его собственный голос звучал странно, глухо, будто доносился из той же дальней дали, что и воспоминание о полете. Он поднес ладонь с серебристым вихрем прямо к ней, между ними. – Ты его потеряла. Когда-то давно. Вот здесь. Возьми назад. Пожалуйста.

Девочка смотрела то на его серьезное, странное лицо, то на его пустую, с ее точки зрения, ладонь. Она, конечно, не видела светящегося клубка. Но, кажется, чувствовала что-то. Какую-то тягу. Эхо того самого восторга, тихо звучащее в её собственной памяти. Её собственное горестное недоумение на миг сменилось неуверенным, робким любопытством.

Кирилл не знал, как это делается. Не было инструкции. Он просто подключился к тому потоку воспоминаний, что все еще теплился в его груди, и мысленно направил его обратно. Он подумал о том теплом летнем дне, о пронзительном свисте ветра, о смехе, рвущемся из горла, о головокружительном чувстве полета. Он захотел, чтобы это вернулось туда, откуда пришло.

И вихрь на его ладони ожил. Он мягко приподнялся, сделав над головой девочки один идеальный, медленный круг, словно прощаясь или осматриваясь. А затем… не исчез. Не рассыпался. Он преобразился. Свернулся в тонкую, ослепительно яркую сияющую струйку, похожую на падающую звезду, и влился – беззвучно, мягко – прямо ей в центр груди, в то место, где, казалось, и была ее детская печаль.

Девочка вздрогнула всем телом, как от легкого удара током. Глаза ее округлились от изумления. Слёзы мгновенно прекратились. На её лице появилось не выражение внезапной, искусственной веселости – нет. Она выглядела… ошарашенной. Озадаченной. Будто внутри у неё что-то громко щелкнуло, перевернулось, встало на место, о чём она давно забыла, но что было очень важным. Она медленно, будто в тумане, обернулась и посмотрела на старые, скрипучие качели. Потом снова на Кирилла. В её взгляде не было страха. Было глубокое, безмолвное удивление.

– Я… – её голосок был тихим, но уже не дрожащим. – Я тогда… я тогда чуть не улетела, – сказала она вдруг, совсем другим, более живым, звонким голосом, каким, наверное, говорила, когда не плакала. – Мама потом кричала. Испугалась. Говорила, что я сумасшедшая.

На её губах, всё ещё подрагивающих, дрогнуло что-то неуверенное, робкое. Не улыбка. Скорее, тень улыбки, которая когда-то была, отголосок того самого смеха. Но в её глазах, еще влажных от слез, появился теплый, заинтересованный свет. Тот самый свет настоящего чувства, которого не бывает от ампул. Свет воспоминания, которое вернулось и согрело изнутри.