Александра Худолеева – Собиратель потерянных ветров (страница 4)

– Кирилл, привет. Проходи, садись, куда тебе удобно, – её голос был тихим, мелодичным, лишенным всякого давления. Он не командовал, не уговаривал. Он приглашал. И в этой кажущейся простоте была своя, особенная опасность. Её было страшнее, чем откровенный крик или упрек.

Он сел в глубокое, но упругое кресло напротив неё, чувствуя, как мягкий материал обволакивает, но не сковывает.

– Родители рассказали мне о твоих трудностях, – начала она, не записывая ничего в планшет, просто глядя на него с неподдельным (или невероятно убедительно сыгранным) участием. – О том, что ты воспринимаешь эмоциональные состояния окружающих с необычайной, болезненной глубиной. И что это причиняет тебе настоящее, физическое страдание.

Она говорила на его языке. Не называла это «нестабильностью», «срывом» или «девиацией». Она сказала «глубина восприятия». В его груди, сжатой в тисках стыда и страха, что-то дрогнуло, ослабло. Слабая, робкая надежда? Он лишь кивнул, не в силах вымолвить слова, чувствуя, как ком в горле начинает таять.

– Я понимаю тебя, Кирилл. Понимаю, как это – быть открытым настежь, когда мир вокруг постоянно обрушивает на тебя шквал чужих переживаний, – она сделала небольшую, искусно рассчитанную паузу, и ее золотистый, бархатный фон на миг колыхнулся, пропустив на самую поверхность… что? Отголосок старой, личной боли? Искру подлинного сочувствия? Или это была лишь виртуозная симуляция эмпатии, часть профессионального инструментария? Кирилл, ослеплённый возможностью быть наконец-то понятым, услышанным, не стал вглядываться, не стал анализировать. Он жадно впитал эту иллюзию понимания. – Знаешь, я сама в юности сталкивалась с… похожими сложностями.

Он поднял на неё глаза, широко раскрыв их. «Как я»?

– Да, – она мягко улыбнулась, и в этой улыбке, дозированной, как лекарство, была легкая, искусно поданная грусть по утраченной невинности восприятия. – Это состояние имеет название – «синдром гиперчувствительной эмпатии». Это не твоя вина и не прихоть. Это особенность архитектуры нейронных связей, своеобразная «аппаратная» чувствительность. И, к счастью, в наше время это успешно корректируется. Не подавляется, а именно гармонизируется.

Она взяла с идеального, ничем не заставленного стола тонкий, матовый планшет и легким движением пальца активировала экран. Перед ним возникла красивая, динамическая 3D-схема, напоминающая нейронную сеть или схему радиоприёмника. Яркие, переплетающиеся линии разных цветов, некоторые из них, особенно густые и активные, были окрашены в тревожный, пульсирующий красный.

– Видишь? – её голос стал чуть более лекционным, но не терял теплоты. – Условно говоря, твои эмпатические каналы, эти связи, – она указала на красные линии, – слишком широко открыты, их фильтры практически атрофированы. Ты, образно говоря, как антенна без тюнера, которая ловит все сигналы эфира одновременно, и сильные, и слабые, и нужные, и паразитные. Моя задача – помочь тебе научиться ставить щиты, настроить твой внутренний приёмник. Научить различать и осознанно выбирать частоты, на которые ты хочешь быть настроен, а ненужные – мягко, но эффективно заглушать. Это навык, Кирилл. Такой же, как научиться плавать или ездить на велосипеде. Сложно только вначале.

Она говорила так убедительно, логично, успокаивающе. Ее золотистое спокойствие окутывало его, как теплый туман, приглушая его собственный, вечно ноющий страх и боль. Это звучало так… просто. Рационально. Легко. Согласиться. Позволить себя починить. Стать нормальным.

– Это… будет больно? – спросил он хрипло, его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

– Нет, – её ответ прозвучал абсолютно твёрдо и при этом невероятно мягко. – Это будет постепенный, бережный процесс. Мы начнём с простых упражнений на визуализацию и дыхание. Ты научишься представлять вокруг себя защитный купол, барьер – сквозь который будут свободно проходить только те чувства, которые ты сам сочтешь нужными, важными. Мы найдём и укрепим твои собственные, здоровые, базовые эмоции – они станут для тебя опорой, внутренним якорем. Ты не потеряешь способность чувствовать, Кирилл. Ты обретешь над ней контроль.

Звучало идеально. Идеальный мир без боли. Тишина по заказу. Именно то, о чём так жаждали его родители и о чём он сам порой мечтал в самые тяжёлые моменты. И всё же… что-то царапалось, скреблось на самых задворках его сознания, как мышь за плинтусом. Что-то не сходилось. Он посмотрел на её золотистое, безупречное сияние пристальнее, пытаясь заглянуть за него. И ему показалось, что он увидел. Не в нём самом, а как бы сквозь него, на просвет. Как сквозь плотную, идеально сшитую штору из бархата проглядывает четкий, холодный контур чего-то иного. Не боли. Не страдания. А страха. Холодного, рационального, всепоглощающего страха перед хаосом, перед неконтролируемым, диким, неудобным вихрем настоящих, живых чувств. Этот страх был не её личным, не человеческим. Он был старым, выхолощенным, как догма, отполированным, как казённая печать. Страхом самой Системы «Аура», чьим идеальным, безупречным инструментом она, доктор Вера, и являлась.

И в этот самый момент её планшет, лежащий на столе, тихо, но отчётливо пропищал, показывая какое-то напоминание. Она, не меняя выражения лица, почти не глядя, смахнула уведомление одним движением пальца. Но Кирилл, с его обостренным, не отключенным пока восприятием, уловил мелькнувшую на экране на долю секунды иконку – стилизованное изображение вихря, заключенное в красный предупреждающий треугольник. И подпись мельком: «Сектор 7. Аномалии. Мониторинг. Инцидент 449-B.»

Сердце его ёкнуло, провалилось куда-то в ледяную пустоту. Тёплая, робкая надежда, что только что начала теплиться в груди, затухла, как спичка, брошенная в воду. Красный треугольник. Вихрь. Мониторинг.

– Доктор Вера, – тихо, почти беззвучно спросил он, глядя уже не на неё, а куда-то в пространство за её плечом, на идеальную, без единой пылинки, белую стену. – А что, если… что, если мое чувство, эта… глубина… это не баг? Не поломка? Что, если это… особенность? Которая может быть… полезной? Не только для меня, а… вообще?

Её золотистое, бархатное сияние даже не дрогнуло, не дало ни единой трещины. Только в уголках её тёплых карих глаз застыла, отлившаяся в бронзу, легкая, профессиональная печаль. Печаль взрослого, просвещенного человека, который слышит наивную, детскую, опасную фантазию.

– Кирилл, – её голос стал чуть мягче, почти материнским, но в этой мягкости была несгибаемая сталь. – Болезненная, неконтролируемая чувствительность никогда и ни при каких обстоятельствах не бывает полезной. Она лишь изолирует тебя, калечит и причиняет непрерывные страдания. Наша с тобой цель – не лишить тебя способности чувствовать, а освободить тебя от этой постоянной, изнуряющей пытки. Дай нам, дай мне шанс помочь тебе. Доверься процессу.

Он снова кивнул, уже машинально, бездумно. Они договорились о времени следующего сеанса, обсудили «домашнее задание» – первое упражнение на визуализацию «безопасного места». Он вышел из кабинета, его шаги эхом отдавались в пустом, роскошном коридоре.

В лифте, в окружении бесконечно множащихся в зеркальных стенах отражений, он видел только свое бледное, потерянное, испуганное лицо. Искушение «освободиться», обрести покой, которое так манило минуту назад, теперь казалось ловушкой с бархатными стенами и сладким, усыпляющим газом. Доктор Вера понимала его слишком хорошо. И хотела для него, как ей искренне казалось, только лучшего. Именно это делало её слова, её метод, её золотистое спокойствие в тысячу раз опаснее отцовских криков или косых взглядов одноклассников. Это была гибель с улыбкой и гарантией.

Он вышел на улицу, под низкое, затянутое однородной серой пеленой небо. Ни намека на ветер. Ни просвета. Тишина, которую ему так убедительно предлагали, вдруг показалась самой оглушительной, самой громкой вещью на свете. Тишиной заживо погребенного, усыпленного, стерилизованного. Тишиной могилы для той самой части его души, которая, как он с ужасом и смутным, диким предчувствием начинал подозревать, только-только, впервые за долгие годы, начала по-настоящему просыпаться.

Глава 4: Первый потерянный бриз

После визита к доктору Вере мир для Кирилла не изменился. Он стал лишь более… приглушенным, ватным, отдаленным. Как будто кто-то накинул на него колпак из толстого, матового стекла. Звуки доносились искаженными, будто из-под воды: голос матери, школьные объявления, даже собственные шаги. Цвета стали тусклыми и выцветшими, как старая фотография. Это была не обещанная доктором «контролируемая тишина», а ощущение глубокого, тонущего одиночества, будто его отбуксировали на необитаемый остров, где всё видно, но ничего нельзя потрогать.

Он выполнял её упражнения религиозно, с отчаянием утопающего. Каждое утро, сжимая кулаки под одеялом, он представлял тот самый «защитный купол» – прозрачную, переливчатую сферу вокруг себя. Он пытался фильтровать самые резкие всплески, как учили: «Представь, что это просто радиопомехи. Ты не приемник, ты наблюдатель. Просто позволь им пройти сквозь тебя». Это помогало. Помогало не срываться на людях, не падать на колени в школьном коридоре, не кричать от внезапной боли. Но и выматывало до дрожи в коленях. Теперь его состояние было не просто стихийным бедствием – это был каторжный труд, постоянное внутреннее напряжение, натянутая струна, которая могла лопнуть от любого неверного движения. Он возвращался домой истощенным, как после многочасового экзамена, и молча запирался в комнате, где мог, наконец, распустить этот ненавистный купол и просто страдать от накопившегося гула в относительной безопасности.