Александра Груздева – Дети Дома Огня (страница 1)

Дети Дома Огня

Сад

Некровавых сказок не бывает. Всякая сказка исходит из глубин крови и страха. Это роднит все сказки.

Сад умирал. Солнце и дождь больше не приносили ему пользу. Солнце жгло, иссушало листья. Ветер трепал макушки цветов, разрывая лепестки в лохмотья. Дождь заливал корни, превращая почву в хлюпающее месиво. Жирная, влажная земля сочилась червями, они точили стебли, обгрызали побеги. На листьях, как сыпь, выступали черные пятна плесени. Зудящие мошки кружились над вянущими розовыми кустами.

Время завтрака на террасе. И перед доном Гильяно обычная чашка кофе. Дон Гильяно сделал глоток. Роскошь запаха и неожиданно скорбный вкус – пряная прель. Раньше это был вкус океана. Глоток кофе говорил – ты дома. Но сейчас это было предупреждение – все истлевает, гниет под дождями. Солнце не справляется с разрушениями, которые наносит камням ночь, влага подтачивает их силы, плесень плетет сети.

Дон Гильяно один, в окружении пустых, не покрытых скатертями, столов. Резьба на столешницах – кружение ножа по живой плоти. Древесина вспорота, выпотрошена. Человеческая фигура вписана в вечный круг, по краю стрелы шумерского письма, нахохлившиеся птицы Египта, монументальная латынь и лабиринты иврита. Мрамор парапета скользкий от влаги, изъеденный временем, словно молью, на ощупь как человеческая кожа – с сетью прожилок, вен.

Предсказание всегда становится реальностью. Ведь оно принимает форму. Если слова кто-то прочел, высказал вслух, если кто-то их услышал, то слово стало плотью, а значит, исполнится.

Дон Ашер Гильяно поставил фарфоровую чашку на парапет. С неба в чашку упала тяжелая капля. Остатки кофе разошлись маслянистыми кругами. «Дом Гильяно будет разрушен», – это не пустые слова, это пророчество, которому суждено сбыться. Перстень с сапфиром поддался с трудом, он сползал с безымянного пальца, оставляя за собой спираль снятой кожи, его приходилось вращать, очерчивать круги, как и всегда в Доме Гильяно. Перстень лег на парапет рядом с чашкой.

От тишины опустевшего Дома закладывало уши. Не слышно ни топота ног, ни скрипа половиц, нет привычного сквозняка, который сопровождает скользящую походку Служителей. Комнаты пусты, как глазницы статуй, драгоценные камни давно вынуты мародерами, кто первый нашел, того и богатство. Дон Гильяно последний в разоренной сокровищнице.

Дом застонал. Его стон складывался из сухого треска потолочных балок, резкого вскрика половиц и дыхания стен – камни, из которых были сложены стены, едва заметно перемещались, крошились или проваливались. И стон его усилился многократно. Дом заревел, трубами, пустотами, тайными ходами, завыл, сближая стены.

Скрюченный лилу рылся в грязи на дне мраморного бассейне в Холле, на месте жертвоприношений и казней. Он горстями собирал пепел, зажимал его в кулаке, но пепел просачивался сквозь пальцы, лилу подхватывал его, плача. И, внезапно, пальцы наткнулись на твердь. А на свет – чистой воды бриллиант.

– Огранка «Ашер». Не благодари.

Лилу обратил к хозяину Дома единственный глаз, он сверкал яростью:

– Убийца!

– Ничего нового о себе я не услышал.

Когда Ашер ступил за калитку, пересек черту, Дом дрогнул, послышался скрежет и гул. Дом разламывался как карточный домик. Прочное строение неожиданно оказалось очень хрупким без главного столпа.

В ладони, затянутой в перчатку драконьей кожи, Ашер Гильяно сжимал глаз демона.

Он проснулся, тяжело дыша. Сон в Доме Огня всегда не просто сон. Он осмотрел свои руки. Месиво линий, бесполезная путаница, которая больше никогда не будет творить реальность. Он еще мог различить среди хаоса знаки, которые он вырезал ножом на ладонях. Знаки, которые сияли, будучи впечатанными в Таблицы с ключами от этого мира. Он был творец, он был Страж. Теперь он блудный сын, принятый милостью отца в Дом. Во сне он видел себя доном Гильяно, главой Дома, опорой семьи. Бывает так, что сон раздувает ничтожное Я, заставляя мечтать о лучшей жизни. Он не станет предаваться пустым мечтам. Скромность – вот его испытание. А гордыня разрушает не только Великие Дома, но и цивилизации.

Глава 1 Одноглазый

Крыло Литейного моста уже опускалась, когда и оператор на мониторе пульта управления, и патрульные заметили фигуру на краю, там, где пролет должен был соединиться с неподвижной частью конструкции, лязгнуть и замереть многотонной струной над Невой.

– Смотри! Смотри! – закричал охранник напарнику.

– Ногу раздавит, – задумчиво проговорил тот. – Или руку.

Они вбежали на мост, еще стоящий под углом. На перилах балансировал человек. Он присел на корточки, готовясь спрыгнуть. Куда? В реку?

– Держи! – охранник вытянул руку, пытаясь поймать нарушителя за шкирку. Но тот спрыгнул на асфальт моста. Развернулся лицом к подбежавшим спасителям, те отпрянули. Вместо глаза у него зияла кровавая рана. Обрывки одежды свисали с плеч. Босые ноги оставляли мокрые следы на асфальте.

– Парень, ты купался что ли? – спросил первый, который вообще был побойчее напарника.

– Тебя били? – спросил второй. – Сейчас врачей вызовем.

– Не надо, – раздался хриплый каркающий голос.

– Ты нарушитель так-то! Может, ты пьяный?

Но парень махнул рукой, показывая им, чтобы освободили дорогу. И патрульные, повинуясь, разошлись в стороны и даже отвернулись, пропуская тощего, ободранного парня с кровавой дырой вместо глаза.

Еще мгновение назад он стоял на берегу океана и протягивал отцу сапфировый глаз в благодарность за спасение. А на рассвете он вышел из Дома Гильяно, хотя, казалось, покинуть Дом, ему, узнику, невозможно. Дом вытягивал из него силы, и не хотел отпускать. Если бы не отец, Ян остался бы в заключении навечно. Его силы убывали, но Дом с садистской расчетливостью оставлял каплю на дне, чтобы лилу оставался слаб, но жив.

Ян Каминский был двояким существом: внешне человек, а внутри – древнее создание. Этот мир давно существовал без таких как он. Все существа стихий, лилу, с древних времен были связаны договором с могущественной семьей Гильяно. Вся сила лилу была для только для Гильяно: вечная молодость и неземная красота, благополучие и счастье, радость без причины, несокрушимое здоровье и даже бессмертие. Ян был первым, за многие тысячелетия, кто родился вне договора, у обычной земной женщины. За его рождение было заплачено кровью: дон Гильяно казнил сына Шема за то, что тот решил объявить себя отцом детей, Яна и его брата Марка.

Сейчас он пытался привыкнуть смотреть одним глазом. Сумерки белой ночи окрашивали все вокруг в привычные ему оттенки пепла. Яркими и светящимися, играющими всеми цветами радуги, он видел лишь души людей. когда научился их видеть. До этого весь мир для него был серым и невзрачным. Он удивлялся, как люди не грустят в этом однотонном скучном мире, как они находят повод для радости?

Но однажды, когда он забрал душу умирающей девочки, он поразился краскам вокруг. Мир был цветным, а он его таким и не видел. Жаль, что детская душа, оказалась нестойкой, она разрушилась очень быстро в его объятиях, и мир снова потускнел. Зато теперь людские души притягивали его еще сильнее. Он рассматривал их, как драгоценные камни, наслаждаясь переливами красок. Каждая из них могла стать его на время.

Он остановился, чтобы сообразить, куда ему идти. Ему нужна женщина. Одна-единственная. С волосами цвета серебра и глазами полными лунного света. Даже сейчас, вызывая в памяти ее образ, чтобы по нему, как по компасу, найти направление, он дрожал от страха и страсти. Он без ума от нее. Но она его не помнит. Когда люди выходят из Дома Гильяно во Внешний мир, они забывают все, что с ними происходило в Доме. Он может влюбить ее в себя, на это его сил хватит. Правда, он не намерен так поступать.

"Лишь в крайнем случае", – прошептал чей-то неприятный голос.

– Нет, ни в каком случае!

"Это ты сейчас так говоришь, а когда она тебя отвергнет, все средства будут хороши".

– Я буду рядом. Просто буду рядом с ней. Всегда. И она привыкнет. И будет во мне нуждаться. А я всегда смогу ей помочь.

Ян повернул в сторону Васильевского острова. Смоленское кладбище, надгробия-магниты, взгляд не оторвать и уйти от них невозможно. На черном полированном обелиске, установленном в девятнадцатом веке: Freide deiner Asche. Мир твоему праху. Asche – прах, пепел. И здесь напоминание об Ашере. Ян смотрел и старался не отводить глаза.

Рядом нет никого, кто бы мог наказать его или образумить, отец остался в Доме Гильяно, вряд ли его отпустят в ближайшее время, возможно, дон накажет его за побег мальчишки-лилу.

При мыслях о наказаниях, которые были приняты в Доме, тревога поползла по телу. Он пытался сдержать ее, остановить, но она была сильнее его. Тревога разрывала, лишала облика. Мощное видение, как сотрясение всего пространства, захватило его. Он увидел отца, Ашера Гильяно, на дне жертвенной ямы. Его казнят! И чуть сдержался, чтобы не сделать шаг и не оказаться у ворот Дома.

Ян остановился, он тяжело дышал, не понимая, то, что он видел, – предзнаменование, свершившийся факт или сработало его воображение. Он не мог потерять отца снова. И снова стать причиной его смерти.

Но еще хуже было чувствовать облегчение, от того, что теперь он может не выполнять то, о чем просил его отец, ради чего он вызволил Яна. Он может делать со своей силой все, что захочет.