Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 72)
С тех пор… С тех пор я ни разу о нем не вспомнил.
Сначала была работа над Истоком — изматывающая, требующая всей концентрации. Потом — леденящий душу ужас, когда Марица не возвращалась. Я горел тогда, горел от бессилия и страха, но приписал это адреналину, отчаянию. Потом — эйфория, когда она очнулась. А затем… затем новость о ребенке. Она перевернула всё, заполнила каждую мысль, каждый уголок сознания.
И за все это время — ни одной вспышки. Ни одного намека на ту старую, знакомую боль, на шевелящегося под кожей зверя. Ни единого позыва схватить флягу и заглушить пламя.
Я просто… забыл. И не заметил.
Я смотрел на всхлипывающую Марицу, на её трясущиеся плечи, и понял — подробностей я сейчас не услышу. Не до них. Ярость испарилась, оставив после себя лишь щемящую, всепоглощающую нежность. И может, немного усталости мужчины, жена которого просто не в состоянии контролировать свои эмоции. Я не стал ничего говорить. Не стал спрашивать, утешать словами. Я просто притянул её к себе, обнял так крепко, как только мог, давая возможность уткнуться мне в грудь и выплакать всё — и обиду на меня, и страх за нас, и всю накопившуюся усталость.
В этот момент в приоткрытое окошко кареты мелькнуло лицо Дао Тебариса на его строгом темном жеребце. Его проницательный, холодный взгляд скользнул по нам, задержался на трясущихся плечах Марицы, на моей руке, прижимающей её к себе так крепко, будто я пытался удержать её от полного распада.
И тогда в его глазах мелькнуло понимание. Сочувствие. Опыт мужчины, который, возможно, и сам не раз сталкивался с подобными бурями — иррациональными, утомительными, но неизбежными, когда имеешь дело с беременной женщиной. Он лишь слегка, почти незаметно, кивнул мне. Мол, держись, генерал. Я знаю, каково это.
И я в ответ так же коротко, благодарно кивнул ему. Спасибо. За понимание. За то, что не лезет с советами и не считает её истеричкой. Просто видел ситуацию и признавал её.
А вот Марица в моих объятиях внезапно притихла. Плач прекратился. Она видела наш безмолвный разговор, и я всем своим нутром, каждой клеткой драконьей сущности, почувствовал, как внутри неё снова начинает закипать новый шторм. Она переводила дыхание, готовая закатить скандал на ровном, уже почти успокоившемся месте.
Нет, еще раз я этого просто не выдержу!
Прежде чем она успела раскрыть рот, чтобы излить новую порцию упрёков, я действовал на опережение. Я наклонился и закрыл её губы своими.
— Замолчи, — прошептал я, не отрываясь от ее губ. — Просто замолчи, любовь моя. Я дождаться не могу, когда мы уже приедем в столицу. Первым делом — в аптеку. Куплю тебе самое дорогое, самое сильное зелье для стабилизации состояния. Для нервов. Или для усмирения строптивых принцесс. Не знаю, что они там продают, но я куплю всё.
В этот момент с другой стороны кареты раздался язвительный, узнаваемый баритон.
— Всего часа два осталось потерпеть, генерал, — прокомментировал Чефарт, поравнявшись с нами на своем скакуне. — Держись. В аптеке, говорят, сейчас отличные скидки.
Из моей груди вырвался тихий, сдавленный стон. В нём была вся безысходность моего положения — я, генерал, не знавший поражений на поле боя, был готов капитулировать перед капризом беременной жены. Этот звук был полон отчаяния мужчины, осознавшего, что в ближайшие несколько месяцев ему предстоит жить в состоянии перманентной маленькой войны, где фронт проходит через спальню, а главным оружием являются слёзы и молчаливая обида.
Но даже сквозь эту мгновенную слабость, сквозь усталость и желание просто зарыться головой в песок, во мне тут же вспыхнул знакомый, стальной огонь. Нет. Я своего не упущу. Ни её, ни нашего ребёнка, ни этого хрупкого, выстраданного счастья.
Война так война. Если уж судьба решила устроить мне испытание под названием «Беременность», я встречу его, как подобает солдату и стратегу. Я разработаю план. Я изучу противника — его слабые и сильные стороны, его непредсказуемые манёвры и внезапные капризы погоды в виде перепадов настроения. Я применю всю свою тактическую гибкость: где-то — упреждающие удары в виде поцелуев и подарков, где-то — глухую оборону и выжидание, а где-то — стремительное наступление, не оставляющее шансов для контратак.
Я выиграю эту войну. Обещаю! Я не сдамся!
Мы вьехали в столицу в тот же день, и с величайшей неохотой, и вместе с тем с невероятным облегчением, я попрощался с Марицей у стен дворца, передав ее в надежные руки ее горничной. Любимая вскрикнула, увидев Силу, и бросилась к ней, обнимая. Сквозь всхлипы я различал лишь короткое: «Жива!».
— Лорд Каэл, лорд Чефарт, ден Тебарис, ден Асталь, Его Величество приказал мне сопроводить Вас в ваши покои. — услужливый лакей склонился в поклоне перед нашими друзьями, уводя их в коридоры дворца. Они были гостями короля.
— Ну а мы пожалуй по домам! — вздохнул Серан. — Не терпится обнять своих!
— Я напишу Вам, как Нарос и остальные. Сегодня же! — улыбнулся Паргус.
Я попрощался с друзьями и сел в карету.
Дома меня ждала выволочка от отца, которому пришлось первым столкнутся с гневом короля. Безрассудный и эгоистичный дракон! Что ж, пусть так! Зато скоро я вновь женюсь. На любимой женщине! Это стоило всего!
В саду я нашел мать, сияющую, счастливую, и обнял ее. Ладения с детьми была здесь же. Иллария и Аэлиан повисли на мне, соскучившись по отцу, лепеча и рассказывая обо всех новостях. А их мать стояла, наблюдав за сценой, с лицом, на котором читалась смесь привычной надменности и какой-то новой, странной усталости. Я ожидал колкостей, язвительного замечания о том, как быстро её место занимает другая. Но скандала не последовало.
Ладения лишь недовольно поджала губы, глядя на то, как Илария радостно подпрыгивала у моих ног.
— Не лишай меня детей, Демитр, — сказала она тихо, без обычного вызова. — И не превращай меня в чужую тётку, что появляется раз в полгода.
— Я никогда этого не сделаю, — я посмотрел на неё прямо. — Ты — их мать. Твой авторитет, твоё место в их жизни останутся неприкосновенными. Марица не собирается тебя заменять. Все зависит от тебя самой, от того, как часто ты будешь приезжать в поместье.
Ладения горько усмехнулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Она уже занимает моё место, Демитр. Просто по-другому. И, кажется, — её взгляд скользнул по счастливому лицу Иларии, — для них это к лучшему.
Я не знал, что имела ввиду бывшая супруга. Но мое мнение оставалось неизменным. Жизнь показала мне, что не все в наших руках, но многое.
Вечер того дня, несмотря на усталость от дороги и нервное напряжение последних часов, принёс долгожданное успокоение. Я сидел в кабинете отца, курируя разбор донесений, поступивших за время моего отсутствия, когда слуга подал мне два письма. Одно — на простом пергаменте с узнаваемым размашистым почерком Паргуса. Второе — на тяжёлой гербовой бумаге, с королевской печатью.
Сначала я вскрыл послание от друга.
Я перечитал письмо, и по лицу расплылась широкая, безумно счастливая улыбка. Все живы. Гондера родила. Мир, казалось, не просто вернулся в прежнюю колею, а катился по ней с таким грохотом радости и жизни, что дух захватывало. Мысль о вечере в шумной, тёплой компании друзей, где можно будет наконец расслабиться, была бальзамом на душу.
Второе письмо было куда короче и формальнее, но его содержание заставило меня встрепенуться.
«Семейный ужин». Значит, мое предложение принято. Официальное знакомство королевской семьи с будущим зятем. Фактически — объявление помолвки.