Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 71)
Я предупреждал её ещё до всей этой катастрофы, что поговорю с Ледарсом по возвращении из деревни. Да, апокалипсис внёс свои коррективы, но теперь всё кончено. Угроза миру миновала, и отложенный разговор должен был наконец состояться. Я не хотел больше ждать. Каждый день промедления был бы ещё одной ложью, ещё одним кирпичом в стене между мной и её отцом. И ещё одной каплей неуважения к самому себе.
Да, я выбрал жёсткую тактику. Без церемоний, прямо в лоб, через магическое зеркало. Но это дало Ледарсу время. Время переварить шок, время прокричать свою ярость в пустоту, а не в лицо дочери. Время, чтобы за кипящим гневом разглядеть главное: его дочь жива, счастлива и ждёт ребёнка от человека, который любит её и готов за неё постоять.
Если бы я промолчал, позволил Марице первой пойти на этот болезненный разговор, что бы она подумала обо мне в будущем? В глубине души, даже простив, она бы всегда помнила: в решающий момент он отступил. Он оставил меня одну с моим страхом и с гневом моего отца. Такому мужу даже в мелочах доверять нельзя, не то что в главном. А я хочу, чтобы она доверяла мне во всём. Всегда.
— Ты не имел права! — выдохнула она, отворачиваясь, чтобы я не видел ее лица. — Это был мой разговор! Моя новость!
Вот сейчас я не был уверен, что она вообще собиралась обрадовать отца новостью о внуке!
— Давай начнём с того, что этот разговор был моей обязанностью. Обязанностью мужчины, который вошёл в твою спальню до свадьбы и сделал тебя матерью своего ребёнка. Я несу за это ответственность. Перед тобой, перед ним, и перед твоим отцом. И какой, по-твоему, был бы итог твоего «разговора»? — я почти не скрывал сарказма. — Ты бы тянула до последнего, изводила себя страхами, а в итоге всё равно бы сорвалась на крик или слёзы. А так… да, он взбешен. Но он уже знает. И он уже начинает смиряться. К нашему приезду он будет готов принять всё как данность. Я избавил нас обоих от ненужной драмы.
Я умолчал, конечно, о другом, куда более корыстном расчёте, который заставил меня действовать так стремительно. Страх. Глухой, животный страх, что при личной встрече Ледарс в гневе откажет. Кто я такой для принцессы крови? Разведённый генерал с испорченной репутацией, с двумя приёмными детьми на руках. Да, я дракон, но мой род не столь древен, как королевская династия. Да, я доказал свою преданность, но разве этого достаточно?
Беременность Марицы… Да, это было величайшее счастье, чудо, которого я не смел и надеяться. Но это был и мой главный, возможно, единственный козырь в этой неравной битве. Факт, который не оспоришь. Ледарс — прагматик. Он мог бы годами тянуть с согласием на брак, выискивая более выгодную партию для дочери. Но теперь у него просто не оставалось выбора. Его наследница ждёт ребёнка. И отец этого ребёнка — я. Отказ означал бы вечный скандал, позор для короны и незаконнорождённого наследника. Король, каким бы гневным он ни был, не пойдёт на это. Он вынужден будет принять меня, каким бы нежеланным зятем я ни был.
Сказать всё сейчас, дать ему время свыкнуться с мыслью, принять неизбежность — это была не просто тактика. Это была отчаянная стратегия, чтобы навсегда привязать к себе своё счастье. Упустить такое преимущество? Ни за что. Пусть она сердится сейчас. Пусть считает меня бесцеремонным. Лучше её временная обида, чем риск потерять её навсегда из-за гордости её отца.
— И перестань смотреть на меня, как на инкубатор! — прошипела она. — Я не хрустальная! Я скакала верхом, затыкала министров и решала государственные проблемы, когда тебя и рядом не было!
Я сжал кулаки до хруста, чувствуя, как терпение начинает медленно, но верно подходить к концу. Я
И самое отвратительное было в том, что она-то прекрасно понимала: я прав. Она знала мои мотивы, видела стратегическую выгоду моего поступка, осознавала неизбежность разговора с королем. Но поскольку она не могла разумно оспорить мое решение, то нашла другой, абсолютно иррациональный повод для обид — мою заботу.
В голове звенело от её упрямства. Мысленно я рычал. Она — моя. Моя самка, моя судьба, мать моего драконенка. И я, дракон, имею каждое право носить её на руках, если мне так угодно! Иметь право оберегать свой клад, свой очаг. Это не просто желание — это глубинный инстинкт, клокочущий в крови. А она… она называла это «смотреть на неё как на инкубатор». От этих слов внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок ярости и боли. Как она смеет? Как смеет низводить моё благоговение, моё поклонение до чего-то утилитарного и оскорбительного? Она была для меня всем. Солнцем, ворвавшимся в мою выжженную жизнь. И этот ребёнок — наше продолжение, живое доказательство нашего союза.
— Ты пытаешься меня контролировать! — выпалила она, наконец, поворачиваясь ко мне. Слезы текли по ее щекам. — Сначала решил за меня, как и когда говорить с моим отцом! Теперь решаешь, сколько одеял мне нужно! А что дальше? Запретишь выходить из комнаты без твоего разрешения?
Иметь возможность заботиться о них — не обязанность, а величайшая привилегия. Право, которое я отвоёвывал годами одиночества и отчаяния. И сейчас она пыталась отнять у меня это право. Лишить самой сути — быть её защитником, её опорой. Она понимала, что я прав. Понимала, что мой разговор с королём был необходим. И поскольку проиграла в этой логической битве, нанесла удар ниже пояса — в самое сердце, в мою потребность о ней заботиться.
Это было нечестно. Грязно. И от этого рана саднила сильнее. Я готов был к её гневу, к спору, даже к холодному молчанию. Но я не был готов к тому, что она поразит именно ту самую, самую уязвимую и самую драконью часть моей сути — инстинктивное, всепоглощающее желание защищать своё.
— Хватит, — произнес я тихо, едва сдерживая гнев. — Просто хватит, Марица. Я понимаю, что тобой правят эмоции. Я понимаю, что это из-за… положения. Но моё терпение не безгранично. Я люблю тебя. Я обожаю тебя. Но я не намерен позволять тыкать в меня шипами только потому, что ты сама не знаешь, чего хочешь. Ты хочешь, чтобы я перестал заботиться? Хорошо. — Я резким движением откинул с ее колен плед. — Мерзни. Хочешь самой поговорить с королем? Дерзай. Объясняй ему, почему ты больше месяца скрывала свои отношения со мной. Я устал быть твоим щитом и мишенью одновременно.
Я откинул голову на жесткий подлокотник кареты и закрыл глаза, чувствуя, как обжигающая обида разливается по жилам раскаленным металлом. Я не двигался, пытаясь усмирить бушующую внутри ярость. И тогда сквозь оглушающий гнев услышал это: короткий, сдавленный всхлип, словно она пыталась сдержаться и не смогла. А затем — другой. И вот уже тишину кареты разорвали настоящие рыдания, горловые, надрывные, полные такого отчаяния, что у меня свело челюсть.
Нет, с Ладенией оба раза было намного проще! Да, бывшая жена порой была раздражительной, но ее не бросало из одной эмоции в другую с такой скоростью.
— Я… я последняя эгоистка! — выдохнула Марица, давясь солеными слезами. — И тварь! Не-не-не достойна тебя! Только тварь может так… так вести себя с любимым человеком все четыре дня! Ты же всё для меня, а я… И скоро я стану толстая! И некрасивая!
Ну вот что мне с ней делать? Боги! Подскажите, что мне делать! Откуда у моей Марицы такие мысли⁈ Ну что за глупость!
— А твой дракон теперь здоров, ты можешь выбрать любую, хоть королеву Феорильи! Тебе не нужна такая проблемная, истеричная жена! Ты достоин лучшего!
— В смысле дракон здоров? — от удивления я распахнул глаза и уставился на заплаканное лицо любимой. Что за чушь она несет? — Марица, стой! Что ты сказала? О чем ты говоришь? Как мой дракон стал здоровым?
Я вцепился руками в ее плечи, слегка тряс, пытаясь достучаться до ее сознания, вырвать из истерики хоть крупицу смысла. Но она не реагировала.
— Ты должен найти себе кого-то получше! — всхлипывала Марица, отчаянно мотая головой и не слушая меня. — Кто не будет устраивать сцен! Кто не будет кричать и плакать в карете! Кто…
— Шер, Марица, выслушай меня! — мой голос прозвучал резко, почти как удар. — Когда он исцелился? Ты что-то знаешь? Скажи мне!
Внезапно, сквозь пелену ярости и смятения, в сознании что-то щёлкнуло. Щёлкнуло с такой оглушительной ясностью, что я на мгновение онемел, забыв даже о её рыданиях.
Зелье.
Проклятое зелье, которое я глотал на протяжении четырех долгих лет с переодичностью в два-три дня. Которое сдерживало моего искалеченного дракона, не давая ему сжечь меня изнутри. Это был ритуал. Необходимость. Цепь, приковывающая меня к жизни.
Когда я пил его в последний раз?
Я отстранился, уставившись в пространство, мысленно лихорадочно перебирая дни. Иллюзион. День, когда мы вошли в этот сюрреалистичный кошмар. Утро перед входом в город магов. Я стоял у потухшего костра, глотая знакомую горечь, чувствуя, как холодная тяжесть зелья растекается по жилам, сковывая внутренний огонь. Это было… почти две недели назад.