Александра Елисеева – Снежник (страница 52)
— Да что б тебя, — бормочет норт, пытаясь усмирить непокорную лошадь, но в ту словно нечистый вселился. Она рвётся от него прочь, с диким ржанием встречая протянутые к себе руки. — Тише, тише… — приговаривает Ларре, не теряя надежды успокоить одуревшее животное.
На коня будто накатил внезапный приступ острого страха. Кажется, словно он до панического ужаса боится своего хозяина, хотя тот своенравному зверю ничего дурного никогда не делал. Животное отшатывается от протянутой руки, чураясь её, словно вздёрнутой плети, и уходит в сторону. Обычно лошади так Лию боялись… Но не его. Что происходит?
Ларре постоянно мерещится присутствие волчицы. Ему чудится, что стоит обернуться, как мелькнёт рядом её чёрная, что тень, шерсть, покажутся, предупреждая, белые клыки и сверкнут в полумраке огненной вспышкой янтарные глаза.
И он неустанно думает, что случилось, если б он тоже мог надевать волчью шкуру. А северные леса так манят… Не меньше её. Словно он сам рождён среди снегов и льдов.
Конь отчаянно вырывается, но норту удаётся его удержать. Лишь когда человек отходит от него, животное начинает успокаиваться, хотя с непонятной тревогой по-прежнему глядит на всадника.
Взгляд Таррума неизменно направляется на север. Лошадь вдруг кажется ему слишком медлительной, неповоротливой, не способной бежать достаточно быстро. Так, чтобы опережать стремительный полёт сильного ветра…
Ему нужно не двигаться — мчаться. Туда, где властвуют всесильные стужа и холод.
Раздается странный, непонятный звук. Но Ларре не обращает на него внимания. Лишь потом он понимает, что то был шум рвущейся на нём дорожной одежды. Она клочьями обрывается и кусками падает на землю.
А в мыслях Ларре Таррума лишь одно слово — «Айсбенг».
И он сам замечает не сразу, как не ноги, а звериные лапы несут его туда. И всё равно недостаточно быстро…
Над пустошами проносится громкий вой одного-единственного волка и не встречает ответа.
Я вижу, как ко мне направляется Ворон. В его глазах мне мерещится предвкушение — неприятное и горькое для меня, но для дона — дурманяще-сладкое.
Вот и свиделись,
От него несёт ощущением собственного превосходства. Жаркой силой, текущей по жилам. А за духом уверенности прячется тень поистине звериного желания обладать, подчинить… Людям подобное чувство не ведомо. Волчья кровь, дикие мысли…
Дон приближается ко мне. Водит носом, вдыхая мой запах. Наслаждаясь им, как дурманящим ароматом южных трав. Ненасытный голод…
«С возращением, даану».
И я понимаю, как он ждал меня. Хочется отступиться, но назад дороги уже нет.
Меня окружают. Приспешники Ворона берут меня в кольцо и со злорадством скалят клыки. Вожак новой стаи выходит вперёд.
Мне бы склониться перед ним, поджать хвост. Но я не могу. Гордыня слишком жалит меня. Да и затем ли я возвращалась, чтобы признать его власть над собой и над своими волками?
Взгляд дона кажется пугающе одержимым. Его глаза странно блестят. Тело волка пылает жаром, подобно раскалённой печи в домах людей с Живой полосы.
О чужой стае у нас рассказывают страшные истории. Их передают тайком, опасаясь высказаться вслух и навлечь на себя немилость богов-покровителей. Пока яркое светило горит днём на ясном небе такие рассказы никто не решается поведать. Но когда на Айсбенг опускается леденящая и поглощающая непроходимые леса тьма, иные из нас, что сумели пережить бесчисленное множество ночей, суровых и холодных, поговаривают, будто у зверей с восточных берегов реки Эритры на дне рубиновых глаз плещется безумие. Его незаметные блики пляшут у самых зрачков, похожие на жаркие лихорадочные отблески. Некоторые волки до сих пор сохраняют уверенность, что это отрава, вызванная проклятьем сродни тому, что кружит над северным полуостровом.
Как бы то ни было, но на восточных землях раньше порою творились столь жуткие и ужасные вещи, о которых даже матёрые боятся рассказывать, а с владений наших извечных противников доносился такой пугающий вой, что в жилах стыла кровь.
Айсбенг полон историй о страшной участи, на которую обрекали наши соседи на забредших чужих волков. Даже у нас, зверей, свято чтящих свои земли и опасающихся посторонних, они вызывают глубокое омерзение и какой-то бесконтрольный страх, бережно скрываемый от всех остальных.
«Пришла пора поквитаться», — сообщает мне новый вожак. Впервые я с ним согласна.
Краем глаза я вижу, как отступает Сияна. Её страх перед доном доносится с ветром. Плотным коконом меня окутывает запах боязни. Её чувства столь сильны, что легко потерять, где заканчиваются переживания волчицы и начинаются мои собственные нелёгкие мысли. А в них её ужас приносит неясную нарастающую тревогу.
Моя сестра напряжена и двигается с нарочной медлительностью, будто опасаясь внезапного нападения крупного волка. Обычно матёрые не трогают самок. Так уж заведено: волчица обладает властью над подобными ей, а волк — ему. Но всё поменялось, когда Айсбенгом завладел Ворон.
Ещё удивительнее, что ему помешала Сияна. Она иногда не стремилась подчинять себе остальных, больше тяготея к более низким позициям в стае. Слишком хрупкая, милосердная, мягкая. В ней нет стали, как в воинских людских кенарах, она избегает крови и недостаточно хороша в охоте. Едва ли моя сестра может оказать сопротивление такому сильному и крепкому матёрому, как Ворон, дать отпор его мощным лапам с острыми когтями и ловко увернуться от белых клыков. Но раньше удивительная нежность и обескураживающая доброта волчицы всегда оберегали её от стычек в стае.
Теперь же всё изменилось. Её черты, прежде трогавшие остальных, теперь вызывают у жестоких красноглазых волков лишь брезгливое омерзение. А слабого так легко победить…
От дона Сияну, ослабевшую после нападения на неё, прикрывает Влас. Мне же на такую милость, как чужая защита, не стоит рассчитывать, а уж тем более едва ли её окажут мне наши враги.
Без поддержки Китана я чувствую себя постыдно слабой. Одна я мало на что могу рассчитывать.
По Айсбенгу проносится мой полный надежды клич. Но в тот же миг на меня бросаются приспешники Ворона, призывая замолкнуть. Они отвлекают, но всё же меня успевают услышать. Мне не повезло, что дон успел оказаться возле меня раньше других, но большая удача, что остальные, находящиеся дальше него, посмешили ко мне, как только мой первый призыв был озвучен. Теперь я знаю, что мои волки близко. Совсем рядом. Но главное — они обещают мне помочь.
Звери, населявшие исконно запад полуострова, спешат поквитаться с соседям, пусть те давно решили, что сумели их одолеть. Зря.
За стаей стоит если нет дон, то непременно даану.
«Мы ждали тебя», — слышится ото всюду. — «Мы не теряли надежды».
Вера — вот что заключает в себе слово «вожак». Для стаи лидер обеспечивает крепость всех волков, их желание и силы бороться. По одиночке мы сходим с ума, но и просто группе не выжить. Нужен тот, кто поведёт её за собой. Кто уверено скажет: «Сможем!» Сможем пережить суровую вечную зиму, сможем пойти на охоту и завалить жилистого оленя…
Надежда.
Едва ли где-то ещё, кроме Айсбенга, она столь важна.
Но когда я только вижу своих волков, то понимаю, что во мне её остаётся всё меньше. Исхудавшие, ослабевшие… Кожа да торчащие кости. Страшно смотреть. Выглядят ещё более дурно, чем когда я их оставляла, хотя красноглазые не смотрятся столь худо.
Что же произошло?!
Я начинаю думать, что все мои старания высвободиться из плена людьми, выбраться из подземелий инквизиторов и сбежать из зловонной Арканы, все усилия были напрасны. Моя стая уже обречена на смерть, хоть волки ещё не потеряли способности двигаться.
Но вера в их глазах придаёт сил. Она будто призывает меня стоять до конца. Если я смогла одолеть невзгоды, то и они смогут?
Старые и молодые. Переярки и матёрые. Ослабевшие, но не потерявшие желания воевать. Моя личная маленькая преданная армия, отваге которой могут позавидовать сильные легионы империи.
Вот только если драться сейчас, потерь у нас будет не мало. А если потом… Сможем ли мы рассчитывать на чью-либо помощь?
Я понимаю, что выбора у нас нет. Один шанс. На кону — существование всей стаи.
Кровь. Много крови. Она льётся, как никогда. Пропитывает насквозь шерсть раненых зверей, устилает снег. Чудовищно прекрасное зрелище.
И тела. Рычащие клубки воющих тел. Сопротивляющиеся волки. Блеск зубов и мерцание серебристых когтей.
Схватка наполняет лес громкими звуками. Слышится яростный, подобно медвежьему рёв, агрессивный лай, предупреждающее порыкивание и визг… Такой пронзительный, вызванный неожиданной острой болью. А потом этот резкий крик переходит в скулёж. Тонкий, тихий…
Агония. Последний шумный вздох — осколок разбившейся жизни. Смерть приходит внезапно. Но застывшие неживые глаза говорят не меньше, чем гневное рычание. Ненависть…
Красноглазые дерут нас с яростью, граничащей с жестокостью. Нападают, пользуясь преимуществом собственной набранной за время моего отсутствия силы, грызутся, кусают и ранят.
Кажется, волков должно становится всё меньше, но нет — они прибывают. Приходят со всех уголков снежного полуострова, оставляя посты и оказывая помощь. Приливая кровь… Свою и чужую.
Я не чувствую боли. И раньше к ней была довольно терпима, а после плена карателей… Стоит поблагодарить их за это.