Александра Елисеева – Снежник (страница 51)
Снег бел, и не найдётся во всей Эллойе более чистого цвета. Небо же столь черно, что любые чернила бледнее будут. В Айсбенге нет иных красок.
Белое, чёрное…
Я замираю. На снегу, прожигая его, лежит волчья кровь. Этот запах мне не забыть.
Я вся подбираюсь. Тихо крадусь вперёд, хотя вьюга так завывает, что моих шагов за ее рёвом не различить. В грудь, прогоняя прочь, невидимой десницей с силой бьет ветер.
Слышу скулёж.
Мой одинокий темный силуэт волки не замечают. Меня закрывает от них клокочущая снежная вьюга, а запах тела уносится с ветром долой. Ворона я вижу издалека. Крупный матёрый. С таким противником не каждый справится.
Моя сестра, раненая, лежит на рыхлом снегу и жалобно скулит, моля о пощаде. Пасть дона в крови. Едва не бросаюсь на него в тот же миг, как вижу. Меня удерживает лишь понимание того, что вожака самой мне не одолеть. А ещё рядом с ним бок о бок сидят два волка. Оба крепкие, крупные, с широкой грудью и длинными сильными лапами.
Ворон прижимает Сияну к земле и недовольно рычит. Сестра не сопротивляется. Я вижу, как одного из зверей, как и меня, окутывает напряжение. Я вспоминаю его имя… Влас.
Наконец, дон убирает от неё свои лапы.
«В следующий раз, когда захочешь оставить стаю, вспомни о том, что Айсбенг сможет покинуть лишь твоё тело, испустившее дух», — угрожает волк.
Сияна?! Хотела сбежать? Да моя сестра всегда осуждала мои низкие желания уйти на юг! Она бы никогда… Боги! Что же творится на полуострове?
Дон уходит, но волчица остаётся лежать на земле неподвижно. Серебристо-белый волк ложится рядом с её светлой шкурой, закрывая от непогоды. Сияна закрывает глаза, но я вижу, что она дышит — облачко пара вырывается из пасти. Встретиться с когтями Ворона — не самое приятное, что может случиться.
Пытаюсь уйти, но под моей лапой неожиданно хрустит, ломаясь от тяжести, сухая ветка. Волк тут же встревожено водит ушами на шум.
«Выходи!» — слышится грозный рык Власа, почуявшего опасность. Он тут же поднимается, занимая боевую стойку.
Я появляюсь с поджатым хвостом, не желая его провоцировать. Мне его не одолеть, да и ни к чему это. Зачем мне нападать на того, кто защищает мою сестру?
Волк встречает меня с настороженностью, но потом успокаивается, когда узнает. Сияна не поднимает век.
«Тебе лучше убираться отсюда, даану. Айсбенг значительно поменялся с тех пор, как ты ушла», — советует он, но я не двигаюсь с места.
Снег падает, кутая пуховым одеялом мою сестру.
Я подхожу к ней, и Влас меня пропускает. Лижу её морду, веки, слизываю с шерсти железную кровь.
«Ивира…» — несмотря на слабость, раненая волчица узнает мой запах.
Волчье имя… Сейчас меня зовут не так. Меня нарек Ильяс, а потом придуманное айвинцем прозвище закрепилось за мной. Все поменялось. Старая жизнь осталась вместе с прежним именем позади.
«Ворон почует тебя», — предупреждает матёрый.
Это неважно. Жизнь моей сестры — вот, что ценно сейчас.
«Не спи, — умоляю я её, но она не шевелится. — Прошу!»
Вйановы сомкнутые веки! Ночь нужно встречать на ногах, если ты слаб.
«Она встанет. Ей просто нужно немного отдохнуть», — уверяет Влас. Глупый! Север не терпит немощи, он только бьет по ранам, причиняя ещё большую боль.
Где-то вдали надсадно воют волки. Их песня проникает прямо в моё сердце, вызывая щемящий холод в душе. Рядом по-прежнему звенит вьюга, и шумят высокие сосны. Раздаётся скрип толстых стволов растущих на полуострове хвойных деревьев. Падает снег…
Когда я уже теряю надежду, Сияна разлепляет глаза, похожие на кристаллы льда, и смотрит на меня с каким-то затаенным отчаянием. Она с трудом поднимает отяжелевшее тело с мягкой перины рыхлого снега. Из пасти волчицы валит пар. Я слышу её шумное, надсадное дыхание, прерывающиеся глухими хрипами.
«Мне не хватало тебя, сестра», — говорит её взгляд.
Нос к носу, глаза к глазам. Моё угольно-чёрное тело — дань наследия Великих волков, и её светлое, как проклятый чистый снег. Кажется, будто мы расстались совсем недавно, и не было моего ухода и тех последствий, на которые он навлёк на северные леса.
«Ворон обещал награду за мою шкуру?»
«Нет. Ему нужна ты целая и живая. Но если ты окажешься в его лапах, о милосердии взмолиться не выйдет», — отвечает сестра.
Влас звонко лает, переходя на вой:
«Айсбенгу нужен дон. Свежая кровь. Наш вожак, одуревший и опьяневший от власти, лишь губит твоих волков и своих».
«Я должна выстоять против него».
«Нет, — вмешивается Сияна, с трудом держась на рыхлом снегу. Её лапы дрожат от усталости. — Уйти, спасая свою жизнь, — лучшее, что ты можешь сейчас сделать. Ворон сломает тебя. А одолеть его сможет лишь другой матёрый, но достаточно сильного на полуострове нет».
Я думаю о том, что должен быть выход. Не может быть так, что я вернулась, лишь чтобы попасть под гнёт красноглазого волка. Неужели нет иного выбора? Смотрю в ледянисто-светлые глаза сестры и понимаю, что она права. Но эта истина горше лекарской настойки из листьев зверобоя…
«Беги, Ивира», — молит волчица.
«Лия. Теперь меня зовут так», — напоминаю ей я.
Новая жизнь, новая имя. И понимание приходит внезапно: я не уйду. Айсбенг мой дом. Пусть жестокий и нещадный, но дом. В ином крае мне не найдётся места. Невзгоды нужно сносить с гордо поднятой головой.
«Ты изменилась», — замечает Сияна.
Моя судьба предрешена с тех пор, как в мою шкуру попал болт охотника. Назад отступать уже поздно.
Вдалеке снова раздаётся вой моих волков. Я поднимаю пасть и отвечаю им так громко, как только могу. Моя песнь разносится по всему полуострову. На некоторое время лес смолкает. Даже вьюга будто стихает. Не слышны шумные порывы ветра, перестают трещать величественные грозные сосны.
Они меня помнят… Узнали.
И так же внезапно, как пришла тишина, начинают нарастать звуки. Волки воют куда пуще прежнего. Это зов. Те, что рождены в моей стае, идут на мой крик, а другие — прихвостни Ворона кидаются на мои поиски с угрозами, что мне не выстоять против них.
Глаза сестры полны страха. Влас обругивает меня, издавая громкий лай.
«Беги, прошу тебя, беги!» — скулит Сияна.
Я не двигаюсь с места. Моя песня сливается с воем Ворона. Он тоже жаждет увидеть меня. А мне не терпится повстречаться с матёрым. Давно хотела поквитаться с волком, заключившим сделку с людьми.
Когда волчица уходит, в сердце Ларре Таррума остается лишь пустота, выжженная горечью потери. Одиночество сводит норта с ума. Он чувствует себя так, будто побывал в шторме и оказался выброшенным безумством океана на берег. Мужчина ощущает лишь безграничное помешательство — ею, её свежим запахом и холодом глаз. Лия пахнет, как свежевыпавший чистый снег. Если закрыть глаза, то можно забыть об этой весенней кружащей голову сладости и представить суровую зиму, которая северной волчице, словно матерь родная.
А в невольно брошенные ею слова, казавшиеся прежде невозможными, теперь Ларре очень легко поверить. Как ещё можно объяснить его одержимость дикими зверьми и той из них, чьи глаза похожи на тёплый янтарь, но студёны, подобно айсбенгскому ветру?
Изза неё он оказался выкинутым из столицы и преследуемым инквизицией. Фасции не отступятся, пока не заполучат колдуна, которого упустили.
А родовое гнездо на западе Кобрина не манит норта ни уютом, ни домашним теплом. Да и есть ли во всей Эллойе место, куда он сейчас хочет отправиться?
Айсбенг поселил в его сердце отраву. Он и тянул из души этот сорняк, и пытался выдернуть — всё бестолку. Ларре понимает, что это душащее и тревожное чувство, лишающее его покоя, теперь уже никак не убрать. Поздно… Ничего не изменить.
Он ведёт своего коня в сторону родовой усадьбы, но спустя время осознаёт, что слишком его путь отклонился на север. Снова сворачивает и начинает гнать бедное животное вперёд, минуя лежащие округлые камни и огромные валуны, по неплодородной имперской земле.
На пустошах желтыми выгоревшими пятнами золотится бессмертник — едва ли единственный, находящий пригодной для жизни Кобрин. Это в Лиесе и Берге цмин зацветает лишь летом, а растущий в империи соломенный цвет покрывает пожухлой охрой землю с весны.
Конь отчего-то нервничает и все норовит пуститься вперёд, тревожась, будто чует напасть. Ларре постоянно приходится придерживать его.
Некоторое время норт даже с надеждой думает, что Лия не ушла, и оттого его зверь так беснуется. Напрасно… Волчицы и след давно простыл. Исчезла она среди утреннего тумана, растворилась, словно и не было её. Наваждение ни иначе…
Конь всё волнуется, будто чуя волков, и пытается понести. Если б не твёрдая рука Ларре, тот бы, дурной, уже пустился вскачь.
Таррум вдруг понимает, что снова движется на север, будто его душа туда рвётся. Он ослабляет ворот, ощущая, что тот его душит. На норта внезапно накатывает дурнота. Он чувствует нестерпимую духоту и жгучую, колючую жажду.
Мужчина слезает с коня. Он пытается привязать своё животное за сук, но на того словно неожиданно накатывает припадок бешенства. Зверь встаёт на дыбы и бьёт всадника тяжёлым копытом, но в последний момент Ларре удаётся увернуться. Резкий удар приходится не по груди, а лишь задевает плечо.