Александра Елисеева – Снежник (страница 34)
Марика не обращает внимания на его подначки и оскорбления.
— Вы желали зла моему спутнику? — не унимаясь, задает снова вопрос.
— Этой дорогой много кто ходит, — признается нападавший. — Мы поджидали, чтобы поживиться. Мужика твоего сразу не тронули, хотели отвлечь. Я должен был напасть на него… со спины. Ты брату моему приглянулась — все ему развлеченье. А кенар воина и пса твоего мы бы продали.
Без сожаления охотница запускает метательный нож. Тот быстро рассекает воздух, но беглый легко уворачивается. Приседает, доставая кинжал, и наносит псу рану. Волкодав, скуля, от него отшатывается и оседает на землю. Его серая шерсть мгновенно пропитывается густой и липкой кровью.
— Сейчас ты мне, шлюшка, за все ответишь, — хрипло говорит мужчина.
Нападения Марика не ожидает, и противник застает ее врасплох.
Мысленно Ильяс на себя ругается: слишком безрассудным он был, невнимательным. Ошибку одну за другой допустил. Собрав всю силу, айвинец кидает в затылок беглого камень.
На счастье путников, неприятель подкашивается, закатывая глаза.
И тут раненый воин теряет сознание. Перед тем, как тьма полностью поглощает его, Ильяс успевает подумать, что предсказание колдуна Рогвора может оказаться правдой.
Друг никогда не ошибался.
Марика нещадно бьет его по щекам.
— Очнись! — кричит.
— Ну и голос у тебя… — морщась от громкого шума, сообщает Ильяс.
— Дурень! — ругается девушка, — Поднимайся! — слышит воин приказ, — Ты не в Кобрине. Тут тебя звери порвут, а одна я тебя дотащить не смогу.
— Что ж ты своего пса не щадишь? Он тебя спас, а сама в лесу кинешь?
— Он сильный. Сам дойдет, — с напускной уверенностью заявляет охотница. — Вставай! — дергает она его, пытаясь поднять.
— Может, звери меня не тронут, — полубредя признается Ильяс. — В Айсбенге мы волчицу поймали, а та ра-аз… и человек.
— Волки на то и лесными знахарями зовутся, что лес от слабых и хворых чистят, — говорит девушка и смолкает. — А ты, правда, на северном полуострове был?
— Да, — отвечает воин Таррума, смыкая глаза.
— Не смей! — ругается Марика. — Соберись и иди, если жить хочешь.
Она подставляет мужчине свое плечо и на себе тащит вперед. Волкодав сначала остается лежащим на земле, затем, поскуливая, медленно поднимается за ними следом.
— Хороший мальчик, — облегченно говорит псу хозяйка.
— Спасибо, — благодарит ее Ильяс.
Марика его иронию игнорирует. Веселья охотница не ощущает.
По столичному поместью Ларре Таррума мягко стелется сквозняк, овивает плечи и тычет в спину. Это ветер свободы — норт уезжает.
Новость по поместью разносится стремительно, быстро. Кто-то горюет, а иной — рад, безделья наивно желая.
А Ларре собирается на войну. Ходит хмурый, своих воинов собирая. Империя ведь не знает мирной жизни, а битвы с Бергом — что потехи для государей.
И все же некоторых своих людей норт оставляет в Аркане. Должен же кто-то сторожить любимую игрушку господина — меня. Инне, услышав удручающую его новость, принимается было спорить:
— Норт, — обращается он к Ларре. — Позвольте нам отправиться с вами. Возьмите волчицу с собой. Ее шкура толста, вон даже болт покойного Саттара не взял.
Но Таррум не приклонен:
— Я не намерен обсуждать это. Она остается в поместье.
— Наймите охрану тогда ей, норт, — поддерживает друга Брас, — и оставьте в Аркане, как изначально хотели. Наша поддержка в сражениях вам понадобится.
Но мужчина, наделенный над ними властью, лишь свирепеет:
— Довольно! Вы сами знаете, что другие не удержат ее. Не уследят…
Так и не дает Ларре Таррум Брасу и Инне себя переубедить…
Норт со мной не прощается. Но уезжает весь мрачный. Я-то знаю почему. Война больше не приносит радости его мятежному духу. Перестала пьянить норта кровь противника, пролитая в схватке. Насытился он сражениями, не способны они больше унять его дикую душу.
Нелегко ему меня оставлять, хоть и взгляда в мою сторону хозяин поместья не кинет.
Но все же он уезжает, а у меня на сердце остается лежать тягостное и неприятное чувство. И я не ведаю, как оно зовется. Только моя клетка еще более гнетущей начинает казаться. Пустой.
И все-таки надеюсь, Ларре Таррум, больше я тебя не увижу.
С наступлением вечера в мою комнату заходит Ольда.
— Вот ужин тебе принесла, — говорит она мне. — А Дарий тебе передал букварь. Завтра его в поместье не будет.
В волосах у женщины змеями вьются сребристые ленты. Они то и дело привлекают мой взгляд, не могу на них не смотреть.
— Стой, — прошу я Ольду.
— Что тебе? — спрашивает она, снова поворачиваясь ко мне.
— Что с тобой?
Я смотрю на нее пристально, но женщину мое внимание смущает. Она быстро отводит взгляд.
— А что со мной может быть? — притворяясь, с беззаботностью она отвечает. Но я-то знаю. Чую. От меня такие детали не ускользают, будто скользкая рыбешка меж сухих рук.
— Ты ранена, — сообщаю я очевидное.
— Нет, — отрицает Ольда.
— Да, — упрямо киваю. — Удары. Синяки. Здесь, — указываю я на ее ребра.
Женщина бледнеет.
— Как ты узнала? Я же никому… — она осекается. — Это что видно, да?
— Только мне, — признаюсь я.
Она устало садится на мою кровать и опускает голову. В волосах блестят ленты…
— Мой муж. Он… Он…
— Ты ведь из Лиеса, да? — задаю я давно возникший в голове вопрос.
— Родители оттуда, а большую часть жизни я провела в Кобрине.
В комнате повисает тишина. По щекам Ольды бесшумно катятся соленые и горячие слезы.
— Что мне делать? — опустошенно спрашивает она у меня.
— Уходи от него, — горячо я советую. — Зачем тебе тот, кто приносит лишь боль и унижение? С кем невозможно разделить радость?
— Я не могу, — шепчет Ольда. — В империи мужчина имеет над женщиной полную власть. Мои дети… они… они… — она захлебывается в рыданиях.
Когда я была еще несмышленым переярком, одна волчица из моей стаи ушла к красноглазым. Сама. Ее умоляли, просили одуматься, но она была непреклонна. Так одурманил ее один матерый из стаи восточных берегов реки Эритры.
Первое время, когда мы встречали покинувшую нас волчицу, она была охвачена радостью, а ее глаза светились от счастья. Но потом… Ее взгляд потух. А затем мы перестали находить в лесу знакомые следы.
Она будто исчезла. Пока мы не нашли в снегу замерзшее тело. А пахло оно так… Родной запах.
Никто не знал, что с нашей волчицей случилось. Но те матерые, что хорошо ее знали, подозрения имели. И винили, страшно подумать, того, кто был ее парой.