Александра Елисеева – Снежник (страница 31)
Наваждение с него спадает. И мужчина чувствует себя будто проснувшимся от колдовского сна.
— Да… — только и может он вымолвить.
Открывает окно, подставляя разгоряченное лицо студеному ветру. Снежинки, кружась, оседают на его протянутые руки и тают, соприкасаясь с жаркой кожей. А снег все идет, кутая ровным слоем блестящие крыши домов.
В покои входит немолодая служанка, принося ему ужин. Накрывает на стол, аккуратно расставляя серебреные столовые приборы. Как поздно она пришла…
Вдруг хозяин задает ей вопрос:
— Ты убирала травы, что приносила ведунья? — дотошно он допытывается до прислуги.
— Нет, сиятельный. Желаете, чтобы новых я принесла? Все помню я, она мне сказала … Полынь, крапива, ветви ивы, чертополох, зверобой, березовый цвет … — перечисляет служанка.
— Не стоит… Оставь меня, — приказывает Вингель Альвель. Его просьба немедленно выполняется.
Лорд берет в руки оставленные ведуньей растения и начинает их перебирать. А среди них, знакомых, что змея, таится неведомая гладкая ветвь. Сиятельный может поклясться — такой ведунья ему для защиты не приносила. И свежая… Словно сегодня ее срезали ножом. Гибка эта ветвь и красна, а на ней виднеются округлые, блестящие листья и белоснежные цветы…
Еще она кажется знакомой Альвелю. Где только он мог ее встретить?.. Но знахарем ему быть не нужно, чтобы понять — именно с помощью этого растения ведьма снова вошла в его дом. Альвель усмехается. А ведь прежде он отнесся с иронией к странной причуде жены защитить дом от злых пугающих духов. Считал лорд все ведовство ложным и лживым суеверием. Только вот оно как оказалось… Жаль, помочь все равно не сумело. Супруга не уберегла его от ведьминских, приставучих чар.
И лорд с нежностью кутает ветвь в клочок алого старого шелка. Ночь обещает ему быть тревожной…
В библиотеке Дарий усердно учит меня грамоте. В глазах у меня рябит от мелких строчек. А ведь его уроки длинные и сложные.
От айвинца сегодня веет странно тревожно. Его взгляд непривычно хмур и тяжел. И смотрит на меня так… пронизывающе. Словно дурная разгадка таится во мне. Затем он решается со мной заговорить:
— Вы говорили, будто не знаете, что с моим братом случилось.
— Да, — холодно отвечаю.
Дарий молчит, и тишина эта ранит меня острее кинжала. Она, словно ледяная стена между нами, повиснув, стоит.
— Ложь, — вдруг уверенно мне сообщает.
Это слово для меня, что тяжелый удар. Оно наотмашь бьет. Больно.
— Вы и Таррум что-то скрываете, — говорит Дарий. — Но мне все равно. Только знайте одно — я вам не верю.
И тут я понимаю, что именно меня весь вечер неустанно тревожило. Билась у меня в голове назойливая непонятная мысль.
Из кармана наставника выглядывает конверт, а пахнет он знакомо. Так привычно, что я не сразу заметила. Ильясом…
Но как же… Он жив?
Разве может такое быть? Ведь я сама слышала, как замерло его сердце и больше не билось. Как Таррум его погубил.
А Дарий между тем продолжает урок. Будто ничего не случилось. Но тщетно: мои мысли витают вдалеке от завитков человеческих букв.
Провожая, мужчина мне говорит:
— Ильяс просил передать: «Берегите себя».
И уходит. За ним грохоча закрывается дверь. Я остаюсь одна, среди толстых, не понятных мне книг. Лишь стеклянные глаза волчицы со стены зорко следят за мной, поселяя в сердце тревогу.
Вечером я дожидаюсь, пока на Аркану опустится тьма. На узкие улицы она густо ложится, непроглядно стелется. А высокое небо затягивает пелена черно-свинцовых туч. На нем не видно ни единой, даже слабо мерцающей блеклой звезды.
Поместье Таррума морит сон. Слышу храп из-за закрытых дверей и ночное сопенье. Пробираюсь одна по коридору, бесшумно и медленно двигаясь. Так аккуратно, что кажется, поджидаю, чтобы напасть.
Но на свое счастье я никого не встречаю. Нет вездесущего, следящего за мной Инне и мерзкого его друга Браса. Нет снующих шустрых служанок, нигде не шествуют зловещие люди Ларре. Видят они сны, заснув на мягких пуховых перинах.
Дохожу до двери в комнату Таррума и замираю за ней. Но слышу — он спит, тяжело дыша.
Осторожно я проникаю в его покои. Не разбудила ли? Вроде бы нет. Также часто выдыхает он воздух.
Едва дыша, пробираюсь. И все оглядываюсь — крепко ли дремлет. Но веки Ларре все также плотно сомкнуты, а на его лице лежат острые тени от длинных ресниц. Не замечает меня, сновиденьями завлеченный.
Подхожу к дубовому секретеру, покрытому блестящим лаком, отливающим в ярком свете луны. Медленно вытаскиваю ящик, надеясь не разбудить Таррума. Мне везет: не раздается пронзительно-громкого скрипа. Все удачно выходит. Внутри, как я ждала, лежит резная шкатулка. На ней вырезан родовой герб хозяина поместья.
Я вздрагиваю: вдруг в тишине раздается глубокий голос:
— Попалась, — неожиданно шепчет мне на ухо Ларре. И подобрался ведь так бесшумно, неожиданно, со спины. А я увлеклась, не заметила… Обидно.
На плечи он кладет мне руки. Его ладони обжигают меня. Сквозь тонкую ткань я ощущаю жар его тела. А стою ведь — не дернешься, я к нему прижимаюсь крепко спиной.
— Что взяла, на место возвращай, — медленно, вкрадчиво он мне приказывает.
Раздосадованная, назад опускаю шкатулку. Ларре меня разворачивает, заставляя глядеть ему прямо в глаза. А в них бездна: его зрачок широк во тьме и черен.
— Что за интерес к моим личным вещам? — спрашивает и, ответа не дожидаясь, вмиг свирепеет. — Отвечай!
Нет, не могу я сказать, о чем нари Бидриж просила. Это мой шанс вернуться назад домой. Иначе, если даже сумею обдурить коварного норта, за городские ворота охрана не пустит меня. Поймают… Даром тогда, по приезду, обратили сразу внимание. Стражи — острый взор инквизиции. А от фасциев мне никогда самой не уйти.
Но чую, отчего я не знаю сама, что в заветной шкатулке лежит искомый кулон из лунного камня. А там заполучу я его и из тесной клетки назад легко выберусь.
А норт громадной скалою надо мной нависает, опираясь руками о твердую холодную стену. Я же, что в тисках, прижата к нему. И деться из сильного захвата Таррума мне нельзя никуда.
Сам Ларре грозен и страшен. Глаза подобны глубокому, штормящему океану. Он беснуется, злится, едва ли не скалит клыки. Но есть в его запахе нечто еще. Предвкушение, дурманяще-сладкое.
Это чувство знакомо мне. Понравилась ли охота тебе, норт?..
Еще поиграем?
Я чувствую возбужденье. Оно, что бурлящий, клокочущий огонь, во мне легко разгорается. Но это чувство — лишь отражение того, что ощущает сейчас Ларре рядом со мной. Вижу, как его ноздри по-звериному раздуваются, чуя мой запах. Прямо как волк…
Ко мне наклоняется и жадно целует меня. Терзает, никак не насытившись. Как горячо… Я кусаю его и во рту ощущаю кровь. Его, странно железную, пьяную мной.
Мужчина скользит жадно ладонями по моему прижатому телу. Не дернешься ведь, не выпустит из захвата. Ларре меня к себе все тесней прижимает. И дразнит, ласкает. Будто он желает меня к своим ласковым рукам приучить. Как человек мыслит. Жаль…
И вдруг я вспоминаю. Китана, бежавшего рядом со мной, обгоняя стремительный ветер. Моего дона, делившего со мной азарт охоты. Родного волка, к чьему боку замерши я прижималась.
Будь я человеком, непременно возненавидела бы Ларре за то, что моего любимого он погубил. Но я зверь, признающий лишь силу, заточенную в справедливой жестокой схватке. И раз сумел дона моей стаи Таррум одолеть — значит, его победа бесспорна.
Но все же я его ненавижу. Ни за смерть Китана, за другое. За то, что свободы меня, волчицу, лишил, надев колдовское кольцо. Отправил в дурно пахнущий Кобрин, на цепь в зловонной Аркане меня посадил. Теперь лишь могу я мечтать, чтоб в шкуре, привычной мне, пробежаться, лапами родного снега коснуться.
Пленил, подчинить теперь думает…
Не бывать.
Я клыками вцепляюсь в него, гневно кусаю. Вырываюсь, но он держит, крепко, оплетая меня прутами. Как вдруг Ларре сам меня за холку кусает, по-звериному будто усмиряя мою непокорность.
Как вожак. Как дон со своей волчицей.
Такое странное привычное чувство.
Мужчина ненасытно меня целует. Лижет и покусывает мою кожу. Снимает с меня одежду, едва не порвав ту. Его колдовской запах всюду. Разливается по моей коже. Терпкий, хвойный. Почти не чувствую я в этом духе человека, хочу его, манящий меня, жадно глотать.
— Что ты со мной творишь… — шепчет мой пленитель.
А я горю. Им, этим пламенем, сметающим мою айсбенгскую холодность. Ощущаю, как теплится внизу живота жар. А он все нарастает. Я не могу взять над ним верх, он сильнее меня. И меня влечет к человеку — Тарруму. Запретное предательское чувство.
И Ларре мне слишком мало. Я хочу почувствовать его, целиком поглотить. Он всюду, но мне этого недостаточно.
Я обхватываю его горячие бедра ногами. Он крепко держит меня в своих мощных руках. На его коже нет неприятной плотной ткани, и его тело вплотную соприкасается с моим. Позади стоящая стена режет мои выступающие лопатки, трет кожу на спине. Но это не приносит боли, не может погасить жар истомы.
Я вцепляюсь в его спину когтями, прижимаясь к нему еще ближе. Вплотную. Чтобы слиться с ним воедино. Жарче, горячее…
— Еще, — прошу я.
Ощущаю на своих пальцах что-то слизкое. Кровь. Я вцепилась в него столь яростно, что оставила саднящие раны.