Александра Елисеева – Полуночница (страница 2)

Потом куклу таки нашёл конюх. Мне кажется, он сразу подумал на меня: слишком недобро щурился, отчего в уголках глаз собрались морщинки, но ничего не сказал, ведь эта история уже давно перестала всех волновать.

Появились новые заботы. Участились набеги верян, и наша страна погрязла в войне. А где она — там и голод, и нищета. Нам повезло. Наше княжество смута долго обходила стороной, но потом достигла даже самых северных окраин царства, охватив и мой дом.

Сначала ничего не менялось. Потом и без того не часто гостившее на нашем столе мясо стало всё реже попадать в пищу, пока совсем не исчезло. Даже семья князя уже не могла вести ту же жизнь, что раньше. Их стол также обеднел, исчезли дорогие блюда. Жене нашего владетеля больше не шили прекрасные наряды, а детям — не перепадали щедрые подарки. Кукла в рубиновом платье, как и другие вещи, служили теперь лишь грустным напоминанием о былой роскоши.

И как всегда, когда думаешь, что хуже быть уже не может, пришла новая беда: на скотину напала хворь. Она не трогала нас, но убивала животных, лишая живущих в замке еды.

Зимой мы перебивались хлебом и кашами, вначале давившись, почти не чувствуя вкуса. Затем крупы и зерно подошли к концу — наши запасы истощились, а поставки провизии приостановились из-за набегов верян. Тогда я узнала, что значит настоящий голод.

Крыс не трогала никакая хворь, они по-прежнему плодились и с удовольствием уминали падаль. А мы стали готовить их мясо. Даже господские дети накидывались на грызунов, с аппетитом съедая их плоть. Им её выдавали за крольчатину. Никогда не забуду, как услышала вопрос:

— Матушка, а почему нам раньше не делали такие вкусные блюда? — спросил как-то младший сын хозяина замка. После долгого голода было неудивительно, что даже крысиное мясо показалось ему столь прекрасным. Это раньше повар не знал, чем его удивить, теперь же могло настать время, когда даже кожа старых сапог покажется деликатесом.

Но княгиню всю передёрнуло от вопроса. Застигнутая врасплох, она ничего не ответила ребёнку, а вечером я случайно увидела её стоящей у окна и утирающей горькие, бессильные слёзы.

Мне исполнилось одиннадцать лет, и я смотрела, как ровесники гибли один за другим. Я видела трупы, раздувающиеся изнутри, чувствовала смрад смерти вместо аромата цветущего сада. И я не знаю, что за божество уберегло меня тогда, но всему вопреки я выжила.

Но моя мать нет. Её не стало в одну из тех тёмных ночей, когда на небе не виднеется даже слабого лика луны. Потеря далась мне тяжело. Я любила её, хотя она (видно, стыдясь рождения во грехе) не испытывала ко мне излишнего тепла. А дальше, после её смерти, я также впервые осознала, что бывает, когда ты совсем никому не нужен.

Сирот притесняли. Считалось незазорным выхватить кусок еды, избить, покалечить. Все оставались равнодушными. Никто не оглядывался на ещё один детский труп. И я пряталась, как зверёк.

Приход верян показался челяди избавлением. Они с лёгкостью взяли не оказывающий сопротивления замок и привезли припасы. Но самое главное — с ними прибыл и скот. Да, эти люди определённо знали, что делали. Впрочем, поговаривали, что хворь на нашу живность тоже не случайно напала.

А господской семье повезло меньше. Сама я не видела, но слышала крики и последующие тихие разговоры между слугами. Князя и его сыновей убили, а княгиню и дочерей взяли там же веряне. Вроде бы жена нашего прежнего владельца сама потом наложила на себя руки. Оставшихся детей без промедления зарезали.

К мольбам веряне оставались глухи и не терпели возражений. Прислугу били за любую провинность. Голод остался в прошлом, но жизнь в замке всё равно никак походила на то прекрасное время, когда в нём жил наш мудрый князь.

А я пряталась, опасаясь любой тени. И не зря: я постепенно начала входить в тот возраст, когда нескладный ребёнок превращается в девушку. Меня это одновременно и радовало, и пугало. Я обряжалась в широкие тряпки, перетягивала найденными у верян бинтами растущую грудь и даже по-мальчишески обрезала волосы. Мне не хотелось, чтобы кто-то из завоевавших нас варваров обратил на меня внимание. Уже тогда я поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет, хотя о взрослой жизни знала немного. Но как бы я ни желала отсрочить этот момент, однажды он всё-таки настал…

Глава 1

— Эй, крыска! — окликнул чей-то грозный бас. Я попыталась юркнуть в щель, но меня тут же схватили за шкирку. — Смотри-ка, Лунн, что за существо!

— Занятно, — ответил второй, с интересом разглядывая меня. Его цепкий взгляд подметил криво обрезанные грязные волосы и рваный мужской наряд, задержался на дырках и жирных пятнах на старой ткани, остановился на ползущих по телу синяках и ссадинах, постоянно возникающих у меня, пока я шустро лазила по деревьям или бегала во внутреннем дворе.

— Ну и юркий же пацанёнок! — воскликнул тот, что меня нашёл.

— Глаза разуй, — грубо одёрнул его Лунн. — Это девка!

— Ба! Да ты прав.

Меня не отпускали. Я перестала отчаянно вырываться и замерла в мужских руках, выжидая момент, чтобы выскользнуть. Сердце билось в груди как бешеное.

— В Вижском граде почти не осталось детей. Сколько тебе лет, девочка?

— Девять, — намеренно солгала я, желая показаться младше.

— А зовут как?

— Уна…

Тот, что выглядел старше, Лунн, дал мне со своего стола печенье, на которое я заглядывалась, не зная деликатесов. Я тут же накинулась на еду и быстро съела подачку, опасаясь, что её, передумав, отберут. Крошки с рук я слизала, не желая расставаться даже с малым. Когда ещё такая щедрость перепадёт!

Наконец, насмотревшись вдоволь, они меня отпустили. Вырвавшись из мужской хватки, я побежала прочь. И испытала счастье: ничего не случилось, ещё и взамен получила угощение. Как потом оказалось, радовалась я зря. Обо мне не забыли, но на некоторое время жизнь пошла своим чередом. Ничего не поменялось, и я жила дальше: как прежде впроголодь, подбирая крохи, но зато почти не находилось случаев, когда я опасалась за свою жизнь.

К концу лета в замок пришла новая весть: веряне смогли прорваться в столицу и захватить царский дворец. Теперь на престоле сидел варвар, чему обрадовались новые владельцы замка, закатив шумный пир.

А по осени приехал новый князь. Как и все люди его народа, он был высок, темноволос и широк в плечах. На его лице росла густая борода, делая мужчину похожим на дикого зверя. Я его опасалась, наслушавшись от прислуги страшных историй о кровавых бесчинствах, следующих за наместным князем по пятам. Вместе с ним прибыл и его друг, Бьярне. Поговаривали, что тот скоро уедет и у нас будет гостить недолго.

Как-то по замку пошёл приказ всем девушкам не старше восемнадцати и не младше восьми явиться во внутренний двор. Таких нас нашлось немного. Надеясь, что обо мне не вспомнят, я ослушалась и отсиживалась на кухне. Новая повариха в последнее время тайком баловала меня, отчего у меня даже стали не так сильно выпирать кости, а щёки — не выглядеть столь впалыми. Оказалось, что во дворе меня недосчитались, и Лунн, не так давно побаловавший печеньем, отправился на поиски никому прежде не нужной сироты.

— Как тебя… Уна. Пошли, — приказал он мне. Мне пришлось отправиться за ним следом, а повариха тайком напоследок осенила меня защитным знаком, который я увидела краем взгляда.

Снаружи уже находилось множество напуганных и рыдающих девочек. Некоторых из них насилу отрывали от материнской юбки, чтобы отправить вместе с уезжающими верянами. Бьярне с разрешения князя отбирал тех, кто подходил ему по каким-то неясным мне тогда причинам. Никто не говорил, для чего нужны другу хозяина замка люди, но во внутреннем дворе царила атмосфера отчаяния и безнадёги. Я тоже невольно ей поддалась и, когда мужчина придирчиво меня оглядел, посмотрела на него затравленно и боязливо.

— Сирота, — для чего-то счёл нужным пояснить Лунн. Это позже я узнала, что всех тех, кто не имел родителей, забирали без разбора. Тогда же слова Бьярне прозвучали для меня как гроза в ясный полдень:

— Увести.

И меня посадили в кибитку с такими же напуганными детьми. Нам не дали даже забрать свои вещи и попрощаться с родными. Я не имела особых пожиток, а люди замка меня не держали: ведь матушка умерла, а отца я не знала. Поэтому о жизни, оставленной в Вижском граде, я почти не грустила, хотя и на то, что принесёт мне новый день, тоже не питала надежд.

В повозке было тесно, душно и пахло потом и грязным телом. Неудивительно, что вскоре мы стали заболевать одна за другой. Я пока держалась, но вскоре заметила, как стала неестественно зудеть кожа головы. Сняла с волос мелкую подвижную мошку — виновницу бед. Другие девушки тоже постоянно чесались, мучаясь, как и я. Но хуже того, я постоянно слышала чужой надсадный кашель, которому не было конца. Тяжелее всего переносила путь самая младшая из нас, Кая. Уже на второй день её стало лихорадить. Девушки постарше ухаживали за ребёнком, но состояние больной никак не улучшалось. Наконец Элина, одна из тех, кого мы негласно уважали, на остановке подошла к Бьярне и смело заявила:

— Господин! Молю вас, найдите лекаря. Все дети больны. Особенно худо себя чувствует Кая. Если так пойдёт дальше…

Но мужчина её даже не выслушал. Он просто прервал сбивчивую речь: