Александра Довгулёва – Невестам положено плакать (страница 5)

Ей приходило в голову, что, возможно, она могла бы пожаловаться Оноре. Та, пусть и состроила бы неприязненное выражение, потребовала бы наказания для всякого, кто проявил хоть тень неуважения к её служанке. Только стоило Гленне лишь представить, что повлечёт за собой её жалоба — мысль тут же теряла всякую прелесть.

Ей никогда не нравились ни излишнее внимание, ни уж тем более раздоры, ссоры и наказания. Особенно, если Гленна сама являлась их причиной. Видели боги, девочка старалась избегать подобного всеми силами. Потому ей проще было продолжать притвориться, что она вовсе не понимает, о чём судачат работники, над чем смеются и какие гнусности, должно быть, обсуждают промеж собой.

— Ты вернулась быстро, — сказала Онора, когда она переступила порог её комнаты.

Не смотря на то, что большая часть ирландцев уже отправились домой, ко двору Эгга, Онора прибывала в хорошем настроении. Будущий муж не докучал ей излишним вниманием, за вечерней трапезой он говорил с ней с почтением и обходительностью. Слуги, придворные и другие жители крепости не позволяли себе лишнего взгляда в сторону ирландской невесты короля. Приподнятому расположению духа способствовали и дорогие подарки, которые преподносил король и лорды соседних земель в честь помолвки. Та должна была состояться в христианской церкви, после чего начнётся основная подготовка к свадьбе, назначенная на середину первого летнего месяца.

Онора не принимала участия ни в чём, что не касалось её напрямую. Всё, что касалось предстоящих обрядов, проводов невесты, отбытия воинов Эгга, присутствие которых весьма волновало местных — всё это обсуждалось с лордом Хойтом. Тот представлял короля Ирландии при дворе Тибальда, он же вкладывал руку его дочери в крепкую ладонь жениха. Наделённый в равной степени и даром красноречия, и поэзии, Хойт славился тем, что мог договориться с кем угодно и о чём угодно. Он останется при дворе Тибальда вплоть до свадьбы, а после так же отбудет на Родину с малой свитой, чтобы засведетельствовать: все договорённости соблюдены в точности, а обряды, как и старые, так и новые, завершены должным образом.

Онора недолюбливала Хойта. Она никогда не говорила Гленне об этом прямо, но девушка знавшая принцессу с детства, была в этом уверена. Благодаря свои талантам, лорд возвысился при дворе её отца и часто говорили, будто бы он взял то, что имел колдовством. На деле же, за Хойтом стоял небольшой, но стремительно богатеющий род. Залежи серебра на его землях делали его ценным союзником, но и несли угрозу: не сулят ли они лорду слишком много власти?

В неприязни принцессы к Хойту, как и в том, что именно его отправили распоряжаться приготовлениями к свадьбе, не было ничего неожиданного. Ко всему прочему, когда-то именно Хойта прочили в женихи подрастающей Оноре и тот, возгордившись, позволял себе в отношении принцессы много такого, за что иного били бы палками в назидание остальным.

Девушка заканчивала завтракать. От тёплого вина, разбавленного колодезной водой, её губы алели ещё ярче. Гленне полагалось прислуживать за столом госпожи, но отправила её с поручением, предпочтя есть в одиночестве. Служанке принцессы так же полагались остатки её трапезы в качестве пищи: угощений для госпожи всегда приносили больше, чем нужно и Онора никогда не оставаясь голодной. Да и хлеб, что ела будущая королева был не в пример лучше того, которым трапезничали слуги.

— Ешь быстрее, — велела Онора, уступая место служанке.

Гленна ничего не ела с утра, только и успела умыться наскоро. Ела она и впрямь быстро. Так было всегда, независимо от того, что приказывала принцесса.

Та же даже не смотрела в её сторону. Она что-то искала в шкатулке, где обычно хранила украшения. От Гленны не укрылось то, что вытащила она оттуда вовсе не заколку, а маленький, свёрнутый в трубочку кусочек пергамента.

«Неужели письмо?», — подумала она.

Кому, интересно, оно предназначалось? Девушка уже приготовилась к тому, что её отправят с новым поручением прежде, чем она допьёт остатки остывающего вина, но вместо этого Онора спрятала письмо за отворот рукава.

Гленна насторожилась. Кому её госпожа пишет, да так, что прячет письмо от чужих глаз? Может, правда, не письмо это вовсе, а оберег от сглаза: написаны на пергаменте отводящие дурные наветы знаки, закрыты с благословением ведающей женщины. Вот и носит Онора теперь его с собой. Видели старые боги и новый единый Бог: чужих взглядов принцессе опасаться стоило! Только как так вышло, что прежде Гленна не заметила вещицу госпожи?

— Поторопись, — сказала принцесса, накидывая на плечи бархатный плащ.

Тот закрывал изящную фигуру почти до самой земли, когда Гленне, вздумай она примерить господский наряд, едва прикрывал бы колени.

Служанка уже закончила. Наскоро промокнув губы тряпицей, она поспешила встать.

Онора выпорхнула их замка стремительно. Её шаг был уверенным и лёгким, всякий, кто встречался им на пути останавливался и низко кланялся госпоже.

Гленна легко поспевала за ней. Она давно приноровилась к шагу принцессы, хотя далеко не всякая девушка легко с этим справлялась. Они отправились по знакомой дороге: по мосту, минуя крепостной ров, по старому мосту, камни которого густо поросли мхом. Спустились ниже, в укромное место в его тени, где русло реки, питавшее крепость, искрилось чистой водой.

Тропа, петлявшая меж деревьев была укромной, и, в то же время, до замка было рукой подать. Вздумай кто-то из девушек закричать, чтобы позвать на помощь — их тут же услышали. Многие бы поспешили прийти на помощь Оноре и её служанке, чтобы получить награду.

Гленне не нравилось, что они совершают эти прогулки только вдвоём. Однако, принцесса была непреклонна. Она отвергла каждую девушку, которую присылал Хойт или сам Тибальд. Чаще прочего, она пеняла на незнание её родного языка. Мол, в свите ирландской принцессы не место тем, кто не досужился хотябы немного говорить на языке земель, что взрастили её.

Гленна понимала: совсем скоро найдётся знающая язык девушка. Тогда у Оноры не будет причин отказаться от её общества, а у Тибальда появится та, что расскажет о каждом шаге королевы.

Правда, ничего предосудительного девушка не вершила, по крайней мере, до сегодняшнего дня.

Она заметила его слишком поздно. Юноша явно поджидал их у высохшего тисового дерева, которое запомнилось Гленне сразу же, как она впервые увидела его. Её сердце забилось чаще. Не только потому, что прежде на этой тропе они не встречали никого, кроме птиц и лягушек. В незнакомце, она узнала того, кому лыбнулась в ответ во время пира несколько дней назад.

Его глаза лучились озорством, красота правильных черт лица была дурманящей. Он вновь улыбался, отчего на его щеке появилась ямочка.

Он взглянул на неё мельком и сердце девушки забилось чаще, когда в глазах красавца-англичанина промелькнула узнавание. Только её он не удостоил даже едва заметным кивком.

Перегородив им дорогу, он склонился в изящном поклоне, достойным многомудрого филида. Только не это заставило Онору замереть в неверии, а то, что он заговорил на их родном языке.

— Приветствую прекрасную ирландскую госпожу, дозволит ли она, фея лунного света, говорить с ней покорному рабу?

Высокопарная речь журчала словами родного говора, хоть и спотыкалась время от времени, выдавая то, что она была чужой говорившему.

Онору это позабавило. Она улыбнулась, а в позе её проявилась привычная высокомерность и заинтересованность.

— Коль и впредь будешь говорить стихами и звать меня феей — дозволю, — ответила она.

Игривые нотки в её голосе не укрылось ни от собеседника, ни от служанки. Внезапно Гленну обожгли чувства ей не свойственные, очень женские и очень нехорошие.

— Госпожа, разве должно нам быть наедине с молодым мужчиной? — спросила она вполголоса.

Это не было дерзостью, подобное замечание было одной из её обязанностей. Ведь при Оноре не было взрослой женщины, что сопровождала бы благородную девицу всюду, оберегая её от опрометчивых поступков.

— Ты как всегда невыносимо праведная, Гленна, — ответила ей Онора и рассмеялась.

Звонкий смех госпожи вовсе не задел Гленну. Наигранный и будто бы неживой, он был ей привычен, как шелест ветра в ветвях деревьев или уханье ночных птиц в самый тёмный час. Только смех юноши, охотно поддержавшего шутку будущей королевы, отозвался в ней неожиданно больно.

— Поступайте, как вам будет угодно, — сказала Гленна, хотя в ином случае бы предпочла промолчать.

— И поступлю, — ответила Онора.

Они шли под руку с юношей вдоль реки. Его звали Дирком, был он сыном почившего королевского писаря. Вроде бы и безродный, но образованный, да с нажитым отцом немалым наследством. Его рука поддерживающая локоть принцессы не выглядела чем-то преступным, но отчего-то служанке она покоя не давала. Гленна совершила неприятное открытие: она поняла, что иди подле принцессы кто-то другой, служанке даже удалось бы самой насладиться прогулкой, пока внимание Оноры сосредоточено не на ней.

Они беседовали на причудливой смеси двух языков, обсуждали безделицы, вроде имён местной птицы и рыб, что жили в реке, журчащей за стенами замка, от которого уходили всё дальше.

На третий день встреча повторилась, на шестой — тоже, а накануне помолвки, Онора и вовсе велела Гленне остаться у моста и следить, чтобы никто не свернул случайно на укромную тропу. А если свернёт — тут же подать ей знак громким окликом, таким, будто бы девушка поскользнулась на прибрежных камнях.