Александра Довгулёва – Невестам положено плакать (страница 4)

«И впрямь похожа, — призналась она себе, — как и любая служанка, стерегущая покой своей госпожи»

От этой мысли, справедливой и честной, на сердце стало тоскливо. Она вновь подумала о доме, о реке, журчание которой было слышно у ворот замка. Здесь ведь даже моря было не видно. Лишь лес, да поля можно было разглядеть в тонкой щели, которую даже ей было трудно назвать окном.

Зато вот пир здесь был совершенно таким же, как дома. Разве что Гленна, роль которой теперь была немного другой, не носила кувшин с тёплым вином по залу, как бывало прежде. Теперь ей нужно было лишь быть рядом, когда её позовут, но принцесса не спешила отдавать приказания. Разве что одно слетело с её уст:

— Перестань так себя вести. Веселись, даже если это невыносимо. На тебя все смотрят, а оценивают меня.

Гленна расправила плечи и старательно растянула губы в подобии улыбки. Онора повела бровью и отпустила её на своё место. Она сидела на скамьях среди гостей неблагородного происхождения, но уважаемых при дворе: старый подслеповатый лекарь, ведающий травами и лунными циклами; женщина, шея которой была украшена ожерельем из перьев и костей; юноша, по словам одного из слуг, слагавший баллады так дивно, точно боги целовали его в медовые уста.

Никто не заговаривал с Гленной, но взгляды, о которых предупреждала принцесса, она чувствовала всем телом. Они проникали под платье, от них кожа зудела, точно по ней бегала стая муравьёв. Не спасало ни тёмно-коричневое, неприметное (хоть и новое) платье, ни взгляд, блуждающий по комнате поверх голов гостей. Она привыкла быть незаметной и сейчас, когда девушка стала предметом внимания, Гленна поняла, что ей нравилось быть незаметной.

Она чувствовала себя лишней за пиршественным столом, без кувшина в руках, с кубком, полным тёплого вина, к которому она не притронулась. Ей хотелось кутаться в шаль, хотя холодно вовсе не было. Девушке представлялось, что худоба, бледность тонких губ, тени под глазами, никогда не уменьшавшиеся, стали ещё ярче в свете пиршественных огней. Гленне мнилось, что недостатков её не уравновешивают ни прямая осанка, ни нитка перламутра, вплетённая в косу, дарованная ей королём в день восемнадцатилетняя, ни высокий рост, который, на деле, оборачивал худобу в изящество.

Радовало одно: изучали девушку на расстоянии. Если к ней и обращались, то не ждали беседы, лишь выражали почтения её госпоже. Онора была истинной причиной их бесконечного любопытства, а не сама Гленна, которая была пусть и любимой, но всего лишь служанкой будущей королевы.

Она заставила себя есть, благо вепрь запечённый с прошлогодними яблоками был приготовлен отменно. Ей даже не пришлось пересиливать себя слишком долго: стоило лишь пище попасть на язык, тело вмиг вспомнило о голоде. Гленна даже сделала несколько глотков вина, неразбавленного и тёплого. От этого ноги её приобрели обманчивую лёгкость, зато улыбаться стало проще.

— Я пью за процветание принцессы Ирландии! — восклицали пирующие то и дело.

Зал отзывался одобрительным гулом, люди вскакивали с мест.

— Пусть союз объединённой Англии и Ирландии процветает! — кричал кто-то в ответ.

Тибальд лучился гордостью, когда вёл юную невесту под руку. Даже седина её в свете жаровен перестала быть заметной. Будто бы года, разделявшие их, сошли с короля, потянувшись за молодостью и красотой его королевы.

«Будущей королевы», — мысленно поправила себя Гленна. Она подивилась: как же так вышло, что ей так легко удалось принять эту мысль. Почему-то Онора для неё из младшей принцессы, третьей дочери родителей, которые души не чаяли в позднем ребёнке, ещё на корабле превратилась в королеву.

У Оноры, как и у Гленны, не было матери. Та росла при ней немногим больше, чем её служанка. Увидь сейчас покойная королева свою малышку, должно быть, гордилась бы статью дочери. Онора была красавицей и держалась по-королевски. Это восхищало Гленну. Она, привыкшая быть тихой и незаметной, не могла постичь каково это, когда все взоры прикованы к тебе ежечасно. Впрочем, после второго бокала тёплого вина даже они перестали ощущаться столь жгучими.

Разве что один, особенно пристальный взгляд никак не хотел покидать королевскую служанку. Он принадлежал юноше, который почти всё время смотрел на Гленну. Она заметила это не сразу, но была уверена: началось это задолго до того, как она смогла осознать.

Ей было неловко. В то же время, к собственному удивлению, девушки было и лестно. Ведь кем бы ни был этот наблюдатель, так и не решившийся подойти к ней в эту ночь, он был молод и красив.

Онора не осталась до конца праздника, сославшись на женскую слабость. Гленна ожидала этого: на Родине, принцесса тоже редко оставалась на пирах до самого конца. Исключением были лишь те случаи, когда сам король требовал от дочери иного. Служанка последовала за госпожой, потому, что так было должно, хотя происходящее больше не тяготило её.

На пути из залы взгляд Гленны, наконец, встретился со взглядом незнакомца. Девушка не могла сказать наверняка: то была случайность, или она сама искала его?

Незнакомец улыбнулся ей. Гленна позволила себе ответную улыбку.

«Бывает же так, что люди годами живут в мире и достатке, разве нет? Почему же так не может быть у меня? Почему на сердце так неспокойно?».

С такими мыслями Гленна просыпалась и засыпала, к ним же она возвращалась во время трапезы. Ей хотелось поверить, что всё и впрямь будет хорошо, что её ждут годы благоденствия и, возможно, только возможно, она сможет почувствовать себя счастливой. Волей-неволей, воспоминания о взгляде юноши, о ямочке на щеке, которая появилась в тот миг, когда он ей улыбнулся, волновали её. Девушка, приучившая себя не думать о любви и лучшей доле, оказалась бессильна перед одним лишь мигом симпатии, что выказал ей тот, чьего имени она не знала. Гленна видела его дважды после пира. Мельком, спешно. Третий раз — чуть дольше: он шёл по замковому двору, должно быть с поручением, и заметив Онору, поклонился ей в пояс. Улыбка блеснула на его лице, точно рыбка у поверхности пруда, заставляя сердце сладко сжиматься.

«И впрямь пора мне мужа искать, должно быть», — говорила себе Гленна, не найдя другого объяснения.

Разные чувства одолевали её. Она страшилась будущего и ждала его. Девушке хотелось верить, что всё будет хорошо. Она отчаянно уговаривала себя, убеждала собственную метущуюся душу, что будет именно так, но предчувствие неизбежной беды то и дело накатывало, точно приливная волна.

Бывало идёшь по мелководью в сторону берега, а штормовой ветер заставляет море бить тебя в спину, сбивает с ног, хотя мгновением раньше ты держался на них крепко. Таким было и сердце Гленны: то тревоги забывались в череде забот и новых открытий, то накрывали её с головой, лишая возможности вздохнуть.

На деле жизнь Гленны мало изменилась. Она всё так же проводила многие часы, расчёсывая косы Оноры, всё так же читала ей вслух, пока домовые слуги помогали ей облачиться в шитые цветной нитью дорогие одежды. Разве что кланялась Гленна чуть реже, по научению госпожи. Только вот если кланялась — куда ниже и почтительнее. Её положение было устойчивым, но невысоким. Девушка прекрасно понимала это. Она всегда знала своё место прежде, знала она его и здесь, при дворе короля Тибальда.

Онора не любила подолгу сидеть на месте, хотя её учили и женским искусствам, и пению. Куда больше ей по сердцу были долгие прогулки. В ходьбе, как казалось Гленне, будущая королева находила силы и утешение. Она мало говорила, а здесь, где равных ей почти не было, молчала ещё чаще.

Интересно, было ли Оноре одиноко? Гленна не знала. Сама она редко тяготилась молчанием, а пение птиц, радующихся приходу весны, прогоняло тишину. Конечно, Гленна следовала за своей королевой всюду. Именно в одну из таких прогулок, она и узнала: Онора и впрямь обладала секретами, которые стоило истово беречь.

В то утро она шла по замковому двору с накидкой Оноры в руках. Весна уже набирала силу, но холодный ветер нет-нет, да налетал откуда-то с запада. Принцесса не относилась к вещами бережно. Если ей взбредало в голову пролезть через ствол упавшего на дорогу дерева, а то и вовсе свернуть с протоптанной тропы в густой лес — она делала это. Голубой бархат накидки хоть и был прочен, сделанный искусной рукой, далеко не всегда терпел такое обращение. Нет-нет, а с краю полотна отходила серебристая тесьма, зацепившаяся за сук или острый камешек.

Гленна не была слишком искусна в шитье, потому носила порванные одежды будущей королевы местной мастерице. Её стежки, в отличии от пляшущих в беспорядке стежков Гленны, были крохотными и почти незаметными.

— Смотри-ка, ирландская кобылка идёт, — послышался грубый мужской голос, — я бы поскакал.

Грянул неприятный липкий хохот, заставивший Гленну ускорить шаг. Далеко не все местные знали, что личная служанка королевы обучена языку англичан. Пусть местное наречие было рваным и чуть отличалось от того, на котором говорил учитель принцессы, Гленна прекрасно всё понимала.

Правда необязательно было знать о чём именно говорят работяги, таскавшие камни для строительство крепостных укреплений. Их взгляды, маслянистые и похотливые, не раз провожали Гленну. Она знала: не красотой они прельстились, а недоступностью и необычностью иноземки.