Александра Дегтярь – Не Имею Права (страница 1)
Александра Дегтярь
Не Имею Права
Глава 1 Чужой порог
Пролог
Тишина бывает разной. Есть тишина после выстрела. Когда воздух еще вибрирует, а уши закладывает так, что слышишь только собственный пульс. Есть тишина в госпитале. Когда понимаешь, что остался жить, а те, кто был рядом — нет. Когда белый потолок становится единственной картой местности, которую тебе разрешено изучать.
И есть тишина в этом доме. Она давит. Она плотная, как вата, набитая в уши.
Она ходит по коридору, шуршит платьем. Ткань скользит по полу, едва слышно, но для меня этот звук громче грохота артиллерии. Эта тишина пахнет женщиной, телом, которое я узнал позавчера, в номере гостиницы, где мы оба были временными любовниками. Ее руки перебирали мои волосы, когда она стонала в моих объятиях. Искала спасения. Или забвения. Я не спросил. Она не сказала. Мы договорились молчать.
Я смотрю на её руки. Тонкие пальцы, узкое золотое, потускневшее кольцо — на безымянном. Вчера его там не было.
Эти руки когда-то гладили моего брата.
Эти руки сейчас накрывают на стол для меня, раскладывают приборы, наливают чай.
Я не имею права смотреть, но я смотрю.
Я не имею права быть здесь, но я сижу, напротив.
Я не имею права хотеть её, но мое тело помнит её вес, её запах, её тепло.
15 октября. Три дня назад.
1
Поезд дернулся на стыке рельсов. Вагон содрогнулся, как подбитый зверь. Стакан с чаем на откидном столике дрогнул, темная жидкость плеснула на край, обжигая пальцы. Я механически вытер лужу салфеткой. Раздражение копилось внутри меня, как газ в закрытой камере, ожидая искры.
В руках я держал документ. Бумага уже нагрелась от моих пальцев, текст холодил кровь хлеще январского ветра. Судебное решение с печатью и подписью судьи. Окончательное. Обжалованию не подлежит.
«…иск гражданки Екатерины Громовой удовлетворен. Квартира, расположенная по адресу… является единоличной собственностью истицы, так как договор дарения был оформлен до заключения брака…», — бормотал я про себя, хотя знал каждое слово наизусть.
Сука.
Я читал этот документ уже раз десять, каждый раз надеясь, что решение судьи, напечатанное на бумаге, изменится. Надежда умирает последней, даже когда должна была сдохнуть еще в госпитале, когда врачи говорили, что я не очнусь.
Три года назад я подписал бумаги. Любил. Доверял. «Макс, так надежнее», — смущаясь, говорила она мне тогда, глядя на меня огромными с поволокой глазами. И я поплыл. Сука. Я был уверен, что мы единое целое. Что если меня убьют, ей будет где жить. Я хотел защитить её от бюрократии, от возможных проблем, если со мной что-то случится на службе. Ирония судьбы: меня не убили. Меня сломали. А ей стало тесно со мной в нашей квартире.
Когда я выписался, она уже подала заявление на развод со мной и собрала мои вещи. Коробки аккуратной башней у двери. Холод в ее глазах развеял все иллюзии.
— Ты изменился, Макс, — сказала она тогда. Не «как ты себя чувствуешь», а «Ты изменился». Будто это был диагноз, не подлежащий лечению.
— Почему ты хочешь развод? – спросил, все еще надеясь на чудовищную ошибку. — Я вернулся живым, Кать. Это главное.
— Ты стал другим. Я не могу жить с человеком, который вздрагивает от хлопка двери, не спит ночами и смотрит сквозь меня. Уходи, Макс. Иначе я вызову ментов.
Она попыталась захлопнуть дверь, но я не дал, подставив ногу в берце.
— Это квартира моя. Я её покупал до свадьбы. На свои.
— Она оформлена на меня. Забыл? – Катя безразлично смотрела на меня. — Ты сам так решил. Сам подписал дарственную. Юридически ты здесь никто.
Силы и деньги уходили катастрофически: суды, адвокаты, вопросы. «Почему не оформили брачный договор?», «Где доказательства общих денег?», «Почему вы жили раздельно последние полгода?». Я смотрел на её лицо и понимал: она давно все решила. У нее новая жизнь. Без меня. Без моего груза, без моих шрамов, без моих ночных кошмаров.
Я подписал согласие на развод. Забрал одну коробку с личными вещами. Ушел в общежитие части. Теперь занимаюсь тыловым обеспечением: бумаги, склады, отчеты. Никаких выходов, никаких рисков, никаких женщин. Я стал функцией. Удобной, безопасной функцией.
2
Поезд замедлил ход. За окном промелькнули серые коробки гаражей, потом частный сектор, покосившиеся заборы. Я ехал в Вольск, в город, где родился Антон. Где я был всего дважды. Последний раз лет десять назад, когда мы еще верили, что жизнь будет длинной. Выбравшись в отпуск, я наконец-то решил навестить брата.
Вибрация в кармане заставила вздрогнуть. Рефлекторно я напрягся, рука метнулась к поясу, где нет кобуры. Телефон. Незнакомый номер.
— Максим Андреевич Громов? — звучал в трубке женский голос, деловой, сухой.
— Да.
— Вас беспокоит нотариус Соколова, город Вольск. По поводу наследства гражданина Громова Антона Андреевича.
— Антон? — я сжал трубку так, что пластик затрещал. Костяшки побелели. — Он же… Мы говорили неделю назад.
— Мне жаль сообщать вам это по телефону. Антон Андреевич скончался три дня назад. – она говорила буднично, так словно сообщала о погоде, а не о смерти моего брата. — Причина — онкологическое заболевание.
— Три дня… — я смотрел в окно.
Поезд остановился на станции. Люди суетились, тащили сумки, дети плакали. Жизнь текла мимо, равнодушная и яркая.
— Почему мне не сказали раньше? Я бы приехал.
— Это было его желание. Не беспокоить вас на службе. Он понимал, где вы служите. Но есть завещание. Вам необходимо прибыть для вступления в права.
— Какое завещание? У него семья. Жена, сын. Они должны получить всё.
— Дом на улице Сосновой, семнадцать. Завещание делит имущество. Пятьдесят процентов вам. Пятьдесят процентов вдове и несовершеннолетнему сыну.
— Дом? — я усмехнулся.
Звук получился хриплым, неприятным. Вот оно. Брат всегда был щедр. Даже когда у самого ничего не было. Даже когда умирал.
— Я приеду.
— Кремация состоится завтра. В десять утра. Ритуальный зал номер два.
Я не успевал. Поезд, на котором я ехал к брату, прибывал завтра в Вольск, в семь вечера.
Я положил телефон на столик. Экран погас, отразив мое усталое, чужое лицо. Антон умер.
Моего брата нет.
А я даже не простился. Не сказал, что люблю его. Мы были разными. Да и разница в двадцать лет давала о себе знать. Он — мягкий, улыбчивый, остался служить по контракту, но в тылу, ближе к дому. Я же ушел в разведку, потом спецназ, потом туда, где не пишут в газетах. Мы редко виделись. Но он был единственной нитью, связывающей меня с нормальной жизнью. С семьей.
16 октября. Два дня назад.
3
Я вышел на перрон. Воздух здесь был другим. Не таким спёртым, как в Нижнем. Пахло сырой землей, углем, дешевыми сигаретами и прелой листвой. Осень в провинции всегда пахнет увяданием. Я пошел пешком до гостиницы с одним чемоданом в руке, в котором лежали подарки для моего брата, его жены и племянника. Тяжелый рюкзак с документами и вещами оттягивал плечи. На удивление ноги помнили дорогу, хотя я не был здесь десять лет.
Антон звонил редко, в основном по праздникам. «У нас все хорошо, Макс. Не волнуйся. Вера родила. Артем растет».
Врал. Конечно, врал. Онкология. Он скрывал. Берег меня. Или себя. Не хотел, чтобы я видел его слабым. Умирающим.
В номере старой гостиницы стояла тишина. Кровать заправлена белым бельем, натянутым так туго, что казалось, на ней никто не спал. Телек молчал. Калорифер гудел. Отопление еще не запустили.
Я достал купленную на вокзале чекушку водки. Выпил залпом. Жжение в горле отрезвило на секунду. Потом тепло разлилось по желудку, расслабляя мышцы, которые были в напряжении сутками. Лег на кровать. Закрыл глаза. Темнота за веками не была пустой. В ней стояли лица тех, кто остался в том лесу три года назад. Сержант Кравец. Молодой, смешливый. Любил играть на гитаре. Пуля попала в висок. Мгновенно. Лейтенант Орлов. Умирал долго. Звал маму. Кровь была теплой, липкой. А я выжил. Потому что был старшим. Потому что должен был вывести остальных. Но вывел только себя. Ошибочные данные разведки. Приказ сверху. Кто-то в кабинете решил, что мы — расходный материал. Я не виноват. Юридически. Но я чувствовал вину. Каждый день.
Сон не приходил. Бессонница моя верная спутница. Я слышал каждый звук в коридоре. Шаги горничной. Скрип половиц. Гудение лампочки. Любой резкий звук заставлял сердце пропускать удар. В девять вечера я не выдержал: тишина в номере стала громче выстрелов, она давила на виски. Я оделся: черные джинсы, темная рубашка, удобная куртка без опознавательных знаков.
Я собирался заглушить шум в голове. Нужно было нажраться так, чтобы отключился мозг. Чтобы не думать о доме, который мне не нужен. О женщине, которая предала. О брате, которого нет.
Бар находился в подвале отеля с веселой неоновой вывеской: «У Фомы». Полумрак, запах дешевого табака, пролитого пива и жареного мяса. Музыка играла тихо, но бас бил в грудную клетку, резонируя с ребрами. Я сел в углу, неподалеку от стойки. Спиной к стене. Лицом к залу. Привычка. Контролировать периметр. Заказал виски. Двойной. Официант принес, поставил на стол. Я кивнул. Первый стакан ушел легко. Второй — медленнее. Тепло разлилось по желудку. Руки перестали дрожать. Голова стала легкой, ватной.
Я смотрел на людей. Пары смеялись. Кто-то спорил над шахматами.
Девушка у стойки курила, нервно стряхивая пепел в переполненную пепельницу. Она была одна. Платье темное, простое. Без украшений. Волосы собраны в хвост, несколько прядей выбились. Не красивое в привычном, глянцевом смысле, усталое лицо, но… настоящее, без яркого макияжа.