Александра Чудова – Проклятие самой обычной (страница 2)

— Я твой котик, — повторила я шёпотом, как заклинание. Не машине. Ей. Той, кого уже не было.

И нажала на газ.

«Нива» послушно ускорилась, и мы поехали к складу — к новой порции пыли, старых бумаг и, как оказалось, к новой двери, которая изменит всё.

Склад находился в промзоне на окраине города. Бетонные коробки, ржавые ворота, запах мазута и безразличия. Охранник, дядька с лицом, изъеденным временем и дешевым табаком, молча открыл мне ворота и молча показал в глубь ангара. Я подумала: «Отлично, ещё один разговорчивый собеседник. Надеюсь, он будет молчать так же красноречиво, как и его лицо».

— Там, в углу, — ткнув пальцем куда-то в темноту. — Не заблудись.

Я кивнула и пошла к коробкам. Охранник остался у ворот, и я подумала, что на сегодня общение закончено. Как же я ошибалась. Я ещё не знала, что этот человек станет моим духовным наставником на ближайшие полчаса.

Я присела на корточки и открыла первую коробку. Старые газеты. Товарные накладные. Какие-то чертежи. Вторая — то же самое. Третья. К четырём часам вечера у меня слипались глаза, а в голове шумело от однообразия. Я размяла шею, хрустнув позвонками, и подошла к пятой коробке.

И тут я услышала шаги. Тяжёлые, шаркающие. Я обернулась — охранник стоял в трёх метрах от меня, держа в руке алюминиевую кружку, из которой пахло… ну, явно не чаем.

— Работаешь? — спросил он, и его голос был не таким сухим, как раньше, а каким-то… размягчённым. Как будто он только что проснулся или, наоборот, только что уснул и проснулся снова. Или он просто сделал глоток из кружки и теперь видел мир в розовом свете.

— Да, — ответила я, стараясь не вдыхать слишком глубоко. — Разбираю.

— А я вот тут сижу, — сказал он, делая шаг ближе. — Сижу и думаю: зачем всё это? Ну зачем? Бумаги, коробки, склады… А жизнь-то проходит. Я чуть не ответила: «Чтобы мы с вами встретились и обсудили смысл бытия». Но сдержалась, потому что не хотела поощрять философов.

Я внутренне застонала. Только не это. Только не философский монолог от охранника с запахом перегара.

— Вы правы, — вежливо сказала я, надеясь, что он уйдёт. — Жизнь проходит. Мне нужно ещё эти коробки…

— Ты не понимаешь, — перебил он, садясь прямо на пол рядом со мной. — Я тут двадцать лет работаю. Двадцать! И что я видел? Ничего. Только стены и коробки. А в молодости я хотел быть лётчиком. Я хотела сказать: «А я хотела быть балериной, но в итоге сижу с вами на пыльном полу». Но промолчала, потому что он явно был в ударе.

— Лётчиком? — переспросила я, понимая, что отмазаться не получится.

— Да, — он сделал глоток из кружки и мечтательно закатил глаза. — Летал бы над облаками. А теперь — сижу на складе, пью… компот. — Он хитро подмигнул, и я поняла, что компот в кружке — это фигура речи. — Ты как думаешь, судьба — это случайность или закономерность? Я задумалась: если бы я не пришла сюда, я бы не слушала этот монолог, значит, судьба определённо существует, и она издевается надо мной.

Я замерла с очередной коробкой в руках. Мне хотелось сказать: «Судьба — это когда я сижу в архиве, а не на этом складе, и слушаю философию пьяного охранника». Но я сдержалась.

— Наверное, закономерность, — ответила я, надеясь, что он удовлетворится и уйдёт.

Но он не удовлетворился, потому что у него был целый запас философских вопросов, как у меня запас коробок.

— А я считаю, что случайность! — воскликнул он, стуча кружкой по колену. — Вот взять меня. Я пошёл в армию, меня забрали в стройбат, а не в лётчики. Случайность! А если бы я стал лётчиком, я бы сейчас не пил… компот, а летал. — Он тяжело вздохнул. — Ты не представляешь, как мне обидно.

— Представляю, — сказала я, открывая пятую коробку. — Очень обидно. Но мне нужно…

— А ты знаешь, как я здесь оказался? — не унимался он. — Меня друг позвал. Сказал: «Пойдём, работа тихая, спокойная». А друг этот — он сейчас начальник. А я — охранник. И всё потому, что он вовремя принёс начальству... гостинцы. А я не принёс. Потому что честный.

Я кивнула, разбирая бумаги в пятой коробке. Рука нащупала странную дверную ручку — старую, бронзовую, с выжженным на набалдашнике рисунком, похожим на трещину. Металл был тёплым. Живым. Под пальцами что-то пульсировало — не биение сердца, нет, что-то другое. Я на мгновение отвлеклась, от лекции о судьбе и подумала: «Это, наверное, нагретая солнцем ручка, хотя солнца здесь не было лет сто». Но охранник продолжал:

— А ты, видно, учёная? Из архива? Самойлова? — он прищурился на смятый листок в руке. — Маргарита Петровна звонила, говорила, что девушка придёт. Сказала: «Она у нас ответственная». А я думаю: какая же ты ответственная, если сидишь в таком месте? Нет, ты, может, хорошая девушка. Просто не нашла себя. «Не нашла себя» — это мягко сказано, я даже не знаю, где искать, в какой коробке меня упаковали.

— Спасибо, — сказала я, уже почти не слушая. Пальцы всё ещё машинально вертели тёплую ручку. — Я ищу.

— А я вот нашёл, — сказал он с глубокой грустью. — Нашёл себя в этой кружке. — Он поднял кружку, как бокал, и залпом допил содержимое. — Теперь пью и думаю: жизнь — она как этот склад. Вроде бы место есть, а толку нет.

Я вздохнула. Внутри меня боролись желание закатить глаза и желание сказать что-то ободряющее. Я выбрала второе:

— Ну, может, вы ещё станете лётчиком. В свободное время.

Он посмотрел на меня с надеждой. Он посмотрел на меня так, как будто я только что сказала, что он может стать космонавтом. И я испугалась, что он сейчас попросит меня починить ему ракету.

— Правда? А как? У меня же возраст...

— На симуляторе, — сказала я. — В игровом автомате. Там все летают. Я сказала это с такой серьёзностью, что он почти поверил. Но потом я подумала: если он пойдёт в игровой автомат, он может там и остаться — и станет самым счастливым лётчиком в истории игровых залов.

Он задумался, потом хлопнул себя по колену:

— А ты умная! Я бы тебе компота налил, но он у меня кончился. — Он постучал по пустой кружке. — Ладно, пойду, долью. А ты работай, не отвлекайся. Он ушёл, и я почувствовала, что у меня только что состоялся самый глубокий разговор за последние месяцы. И это было страшно.

Он с трудом поднялся и, шатаясь, побрёл к своей будке.

Я с облегчением выдохнула. Мои уши всё ещё гудели от его монолога, но я была рада, что он ушёл. Я даже почувствовала прилив вдохновения — если он может мечтать о лётной карьере в его возрасте, то я тоже могу мечтать о чём-то, кроме коробок. Я опустила взгляд на ручку, которую всё ещё держала в руках, — и только теперь заметила дверь.

Я поклялась бы чем угодно — секунду назад её здесь не было. Деревянная, массивная, старая, чуть приоткрытая, с той же бронзовой ручкой и тем же рисунком-трещиной на набалдашнике. Странная дверь, не вписывающаяся в бетонные стены склада. Я протёрла глаза, но дверь не исчезла. Значит, либо я схожу с ума, либо охранник налил мне компота в воздух, и я начала галлюцинировать.

«Слава Богу, — подумала я. — Ещё один философ, и я бы сама начала пить компот».

За спиной охранник как раз набирал воздух для следующего залпа про судьбу и компот. Я поняла: ещё один вопрос про закономерность — и я закономерно сопьюсь вместе с ним. Так что я просто потянула ручку. Не из любопытства. Из вежливого, отчаянного желания оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

— Эй, девушка! — донеслось из глубины ангара. — Если что — я здесь, зови! Я хоть и пью, но в случае опасности я — как тот лётчик!

— Спасибо! — крикнула я через плечо, уже переступая порог. — Обязательно позвоню!

За дверью должна была быть ещё одна бетонная коробка. Ещё коробки, ещё накладные, ещё чья-то прожитая впустую жизнь в пожелтевших папках. Я почти слышала, как они шелестят, ожидая меня. Но коробки не было.

Пол кончился там, где ему кончаться не полагалось. Нога ушла в пустоту, за ней — вторая, и вежливое «обязательно» всё ещё висело у меня на губах, когда меня потянуло вниз — мягко и неотвратимо, как воду в слив. Я даже не успела испугаться. Только подумала: «Ну вот, теперь я точно сопьюсь. В другом мире».

Последнее, что я услышала из своего мира, был голос охранника — искренний, гордый, с ноткой лётного романтизма:

— Вот! Вот это я понимаю — полетела!

Я полетела. Только не туда, куда он мечтал.

И я падала.

Ветер свистел в ушах, но это был не тот ветер, который бывает, когда летишь с большой высоты. Он был... густым. Тягучим. Как будто я падала не в воздухе, а в киселе.

Я кричала. Наверное. Я не слышала собственного крика.

Свет вокруг меня мерцал, переливался, и я не могла понять, где верх, где низ, где право, где лево. Пространство исчезло. Остались только я и этот бесконечный, золотистый, пульсирующий свет.

А потом — тишина.

И я провалилась в темноту.