Александра Чудова – Проклятие самой обычной (страница 1)
Александра Чудова
Проклятие самой обычной
Глава 1
Я сидела в самом дальнем углу архивного подвала, и этот запах — смесь вековой бумаги, сухого клея и мышиного помета — стал таким родным, что я почти перестала его замечать. Почти. Мне казалось, что мыши здесь — главные хранители тайны, а я всего лишь временная гостья, которую они терпят из вежливости. Иногда, когда начальница Маргарита Петровна открывала дверь своего кабинета наверху, оттуда доносился аромат дешевого растворимого кофе, и это был единственный момент, когда я вспоминала, что на свете существуют другие запахи.
Передо мной на шатком столе громоздилась очередная партия «на уничтожение». Семь папок. Семь чьих-то жизней, упакованных в пожелтевшие скоросшиватели. Семь причин, по которым я сейчас здесь, а не там, где хотела бы быть. Семь причин задуматься: а не сбежать ли мне в кино на дневной сеанс, пока никто не видит?
Впрочем, где бы я хотела быть?
Я не знала ответа на этот вопрос уже года четыре. Я даже гуглила «куда сбежать от архива» ночью, но поисковик выдавал только туристические маршруты, а мне нужен был маршрут в другую жизнь.
Мне было двадцать шесть. Зеркало в тускло освещенной туалетной комнате архива отражало лицо человека гораздо старше — усталые глаза, тусклые волосы, собранные в небрежный пучок, бледная кожа без грамма загара. «Без диплома — никуда», — любила повторять Маргарита Петровна. И она была права. Хотя я, бывало, задумывалась: если бы у меня был диплом по «выживанию в пыльных подвалах», я бы уже была профессором.
Я машинально коснулась пальцами серебряной цепочки на шее — единственного украшения, которое носила не снимая. Простой кулон с гравировкой «С.Л.Н.». — Мои инициалы. Тётя Света подарила его мне на восемнадцатилетие и заказала гравировку сама. Тогда казалось, что это начало новой, взрослой жизни. Сейчас кулон был единственным, что связывало меня с чем-то настоящим в этом море пыли и старых бумаг.
Я вспомнила тот день, когда всё сломалось. Мне было двадцать два, и я сидела в больничном коридоре, держа в руках конверт с результатами экзаменов. Тройки. Двойки. Незачёты. Я не помнила, когда сдавала — помнила только, что тётя умирала, и я ночевала в палате, а не в общежитии. Декан смотрел на меня с жалостью, которая хуже злобы. «Восстановитесь через год», — сказал он. Я не восстановилась. Год превратился в два, а два в четыре. Тётя умерла. Я осталась с пустой комнатой, незаконченным образованием и этой работой — временной, которая стала вечной. И в тот момент я поняла: у временной работы есть только одно преимущество — она не требует диплома, но требует полного отсутствия гордости.
— Лерочка!
«Лерочка». Хорошо, хоть не Валерия или еще хуже Валерочка — а ведь могла бы. Ох, долго я просила её называть меня просто Лерой. Но Маргарита Петровна была как старая пластинка — заело на «Лерочке», и ничем не сбить.
Голос Маргариты Петровны скатился по лестнице быстрее, чем её короткие ноги могли спуститься.
— Ты где там? Опять в телефоне?
— Здесь, — отозвалась я, даже не поднимая головы. — Разбираю.
Она появилась на пороге — маленькая, круглая, с вечно недовольным лицом человека, который разучился радоваться жизни ещё в девяностые. Маргарита Петровна заведовала архивом городской администрации уже пятнадцать лет и свято верила, что без неё этот мир рухнет. Каблуки её дешевых туфель цокали по кафельному полу, как метроном, отсчитывающий секунды до конца рабочего дня. Или секунды до моей следующей нервной судороги.
— Тут мне позвонили со склада, — она протянула мятый листок. — Говорят, нашли старые коробки. Совсем старые. Ещё с прошлого века. Нужно съездить, посмотреть, что там, и решить, что на уничтожение, а что — в основной фонд.
— Меня? — уточнила я чисто для проформы.
— Ну не меня же! — фыркнула она. — У меня отчет квартальный. Ты поедешь. Вон, ключи от казенной «Нивы» возьми, бензин уже оплатили.
Я взяла ключи. Я всегда брала ключи. Я была той самой «Лерочкой», которой можно поручить любую скучную, пыльную, неблагодарную работу, и она не откажется. Потому что она — «без диплома», «временная», «а куда ты денешься?».
Потому что она — никто.
Я накинула старый свитер, тот самый, с застиранными рукавами, который помнил ещё студенческие годы, и вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но он не был приятным — пахло бензином и нагретым асфальтом.
Казенная «Нива» завелась с третьего раза.
Сорок минут пути до промзоны были самыми спокойными в моём дне.
Я ехала по городу, который знала как свои пять пальцев, но который никогда не был моим. Узкие улочки старого центра сменялись широкими проспектами спальных районов. Машины сигналили, пешеходы спешили по своим делам, и никто, абсолютно никто не смотрел на меня. Я даже попробовала помахать рукой прохожим, но они принимали это за приветствие знакомого — и отворачивались. Наверное, я слишком хорошо сливаюсь с пейзажем.
Казённая «Нива» завелась с третьего раза, как всегда. Первый раз — она кашлянула и чихнула чёрным дымом, будто обиделась, что её потревожили. Второй — мотор застонал, как старый пёс, которому лень вставать с лежанки. Третий — с неохотой, но провернулась.
— Спасибо, что не бросила меня, — сказала я, поглаживая приборную панель. — Я знаю, тебе тоже не нравится эта работа. Но у нас нет выбора. Ты — единственная машина в мире, которая понимает меня, и даже ты думаешь о побеге.
«Нива» фыркнула из выхлопной трубы — то ли согласилась, то ли просто выпустила газы. Я решила считать это согласием. Мы же девушки — должны поддерживать друг друга.
На светофоре я замерла, разглядывая пейзаж за мутным стеклом. Перед «Нивой» дорогу переходила красивая девушка — высокая, стройная, в дорогом пальто и идеально уложенными волосами. Рядом с ней шагал брутальный мужчина в кожанке. И у них была собака.
Маленькая. Очень маленькая. Помесь чихуахуа с кем-то ещё более мелким и нервным. Собачка вертелась на поводке, лаяла на каждую машину, на каждую пролетающую птицу, на собственную тень.
Девушка даже не замечала этого. Она шла, гордо подняв голову, уверенная в себе, в своем мужчине, в своей дорогой одежде, в своей невоспитанной собаке. Я подумала: у этой собаки точно есть диплом о высшем образовании в области лая, потому что она лаяла даже на облака.
Я смотрела на них и думала: как же им повезло. На них смотрят. Их замечают. Даже эта мелкая, трясущаяся собачка привлекает больше внимания, чем я за всю свою жизнь. Один раз я попыталась привлечь внимание, надев ярко-красную шапку. Но меня приняли за пожарный гидрант, и никто не остановился.
И тут «Нива» решила, что это идеальный момент, чтобы напомнить о себе.
Двигатель чихнул, дёрнулся и заглох. Прямо на перекрёстке. Прямо перед этой идеальной парой с собачкой.
Я нажала на стартер. «Нива» издала звук умирающего кота. Сзади кто-то нетерпеливо посигналил — какая-то дорогая иномарка, водитель которой явно считал, что его время дороже моего. Я обернулась и мысленно сказала ему: «Если ты так спешишь, возьми меня на буксир, и мы поедем вместе».
— Да знаю я! — крикнула я, хотя меня никто не слышал.
Девушка с собачкой остановилась и посмотрела на меня. Не с сочувствием — с лёгким пренебрежением, как на что-то незначительное и слегка нелепое. Собачка залаяла громче, тявкая прямо на капот «Нивы».
— Заткнись, — сказала я машине. — А ты, — я кивнула собачке, — тоже не помогаешь. Собака в ответ сделала вид, что не понимает русского, и продолжила заливаться.
«Нива» обиженно кашлянула, чихнула сизым дымом и завелась. Я нажала на газ — машина рванула вперёд, как испуганная лошадь, и я проехала перекрёсток, даже не успев посмотреть, что там было на светофоре.
В зеркале заднего вида я увидела, как девушка покачала головой, а мужчина что-то сказал, и оба засмеялись. Собачка продолжала лаять, но её уже было почти не слышно. Я мысленно пожелала им приятного вечера и чтобы собака не укусила их во сне.
Я выдохнула.
— Спасибо, что не заглохла перед ними окончательно, — сказала я «Ниве». — Хотя, если бы ты заглохла, я бы, наверное, стала героиней их вечера. «Мы сегодня видели такую смешную девушку в старой машине».
«Нива» фыркнула в ответ, и я решила, что мы квиты.
Загорелся зелёный (или уже горел, я не помнила). Я нажала на газ, и «Нива» послушно покатилась вперёд. Кажется, она решила, что сегодня мы будем командовать светофорами, а не они нами.
Через пару минут я уже забыла про даму с собачкой и думала о том, что, может быть, завести кота. Но потом вспомнила тётю Свету и её аллергию, и мысль погасла.
— Нет, — сказала я вслух. — Я не могу завести кота. Это будет предательством.
«Нива» понимающе урчала, и я чувствовала, что в этом мире хотя бы машина меня не осуждает.
Я вздохнула. Сильнее, чем обычно. Так, что заложило уши. В зеркале заднего вида мелькнуло моё отражение — усталое, бледное, с глазами, которые слишком много видели и слишком мало радовались.
Пальцы сами нашли кулон на цепочке — холодный, гладкий, с истёртой гравировкой. Я даже не заметила, когда успела за него взяться. Я всегда так делала, когда было тяжело: трогала его, будто он мог что-то ответить.
Тётя Света называла меня котиком. «Ты — мой маленький котик», — говорила она, когда я приходила к ней зарёванная из-за очередной несданной сессии, из-за того, что меня снова никто не выбрал, не заметил, не позвал. И гладила по голове, как будто я и правда была кем-то, кого стоит гладить.