Александра Бракен – В лучах заката (страница 93)

– Община за колючей проволокой? С вооруженной охраной? Вы понимаете, что этим вы только насаждаете в Америке – и во всем мире – точку зрения, что слово «другой» означает «плохой», «урод», «опасный». Это не реабилитация, вы просто хотите убрать нас с глаз долой и понадеяться, что проблема со временем сама собой разрешится. Простите, но это просто чертовски фиговая идея, и вы определенно понимаете, что она чертовски фиговая, потому что вы потратили две секунды на изложение плана, который определит жизнь многих тысяч людей, и некоторые из которых, возможно, находятся в этой комнате.

– Люди, затронутые пси-воздействием, обладают способностями, которые опасны и не поддаются контролю, – возразил мужчина. – Их можно использовать в качестве орудия преступления, для получения несправедливого преимущества, для причинения вреда другим.

– Правда? Деньги, например, тоже. Человек сам решает, как применить свои способности – вот что важно. Посадив его под замок за принятие решений о своем теле, на которое он имеет полное право, вы, по сути, демонстрируете нам свое недоверие. Вы считаете, что мы не способны сделать верный выбор, не можем быть добры к другим. Я считаю это невероятно оскорбительным, и, кстати, сейчас я неплохо контролирую свои способности, как вам кажется?

– Вы считаете, что детям в возрасте восьми, девяти, десяти лет нужно позволить принимать решения, от которых зависит их жизнь? – Сенатор Круз подбросила Толстяку контраргумент, который он мог использовать с наибольшей выгодой.

Я откинулась назад, радуясь, что мое мнение о ней было верным. Возможно, Анабель Круз не смогла в полной мере противостоять другим представителям власти, но она нашла хитроумный способ донести свою точку зрения.

– Я говорю, что дети, у которых отняли годы жизни, имели достаточно времени, чтобы взвесить все варианты и решить, что они выберут, когда у них будет возможность получить лечение, – парировал Толстяк. – У них было время подумать о своем выборе, и они смогут принять осознанное решение. Поверьте, это единственное, о чем мы все думали, когда контролировалась каждая минута нашей жизни или когда каждый день нам приходилось сражаться за еду, воду и кров, когда люди буквально охотились на нас. Вы собираетесь провести границу по восемнадцатилетним, прекрасно зная, что восемьдесят процентов детей, отправленных в лагеря, еще не достигли этой границы? Я, восемнадцатилетний, провел в лагере год. Одна моя хорошая подруга провела там шесть лет, но ей только семнадцать. И она должна будет подчиниться решению тех же людей, которые, вообще-то, и отправили ее туда?

Я поморщилась, избегая смотреть на папу с мамой. Я не хотела, чтобы они чувствовали себя еще более виноватыми.

– Нам нужно перейти к следующей теме, – сказал другой мужчина, – иначе мы не сможем выслушать вопросы…

– Я согласна, – неожиданно подала голос доктор Грей, а потом пояснила: – С этим молодым джентльменом. За исключением случаев, когда дети совершили преступления или пережитый ими опыт сказался на их способности принимать решения или они нанесли кому-то вред, остальные дети, которые покинут лагеря, должны выбирать сами. Однако родители тех детей, которые еще не достигли возраста сознательного волеизъявления, получат право принять это решение и должны будут это сделать до того, как ребенку исполнится семь лет.

Последние слова она уже произнесла чуть слышным голосом. Репортеры, впитывавшие каждое ее слово, повскакали, чтобы засыпать ее вопросами, которые, по сути, сводились к одному: «Где президент Грей?»

Сенатор Круз полистала свои заметки, а потом, словно невзначай, спросила:

– Думаете, вы сможете предложить более удачную систему, учитывая имеющиеся ресурсы?

– Да, – уверенно кивнул Толстяк. – И я думаю, если вы продолжите настаивать на своем, вы не только продемонстрируете пренебрежение в отношении психологических и эмоциональных потребностей этих детей, но и обречете их на жизнь, полную страха и стыда. И если вы хотите, чтобы все так и вышло, можете просто оставить их в лагерях.

– Хорошо, – сказала сенатор Круз. – После завершения данного выступления мы возобновим обсуждение этой темы. Если другие дети с пси-способностями захотят к нам присоединиться, пусть обращаются ко мне.

Во время этого обсуждения какой-то парень в бейсболке, сидевший впереди, вдруг поднялся и устремился в другой конец зала, быстро пробираясь к выходу. Руки его были скрещены на груди, лицо скрывал козырек. Это мог быть кто угодно.

Но я точно знала, кем он был.

Я тоже поднялась, проигнорировав вопросительные взгляды Лиама и Вайды, и показала жестом, что выйду на минуту. Вряд ли наша встреча окажется такой короткой. Но сенатор Круз уже заговорила снова, на этот раз о грядущих выборах в Конгресс и на пост президента, так что всеобщее внимание было снова приковано к ней.

Снаружи, в коридоре, было гораздо прохладнее, чем в переполненном зале, который уже больше напоминал парилку. Но Клэнси вышел сюда не ради глотка свежего воздуха, но чтобы побыть в тишине. Он уселся в конце длинного коридора, выбрав место напротив окна, откуда была видна парковка отеля.

– Пришла посмеяться, а? – хрипло спросил Клэнси, не поворачивая головы и продолжая пристально смотреть в окно. – Наслаждайся.

– Я здесь не для того, чтобы смеяться.

Он фыркнул, но ничего не сказал. Потом я заметила, что парень то сжимает, то разжимает кулаки.

– Постоянно пропадает чувствительность в пальцах правой руки. Говорят, что такое осложнение никогда раньше не встречалось.

Я прикусила язык, чтобы не ответить дежурным «Мне жаль». Мне не было жаль.

– Я же говорил тебе, что это случится, не так ли? – снова заговорил Клэнси. – Возможность выбора, за которой вы, как идиоты, гнались, в итоге оказалась в руках людей, которые изначально от вас избавились. Все могло быть иначе.

– Нет, – возразила я. – Все может быть иначе.

Впервые он повернулся и посмотрел прямо на меня. После операции он сильно похудел и выглядел очень бледным. Мне подумалось, что бейсболка наверняка скрывает бритую голову со свежими шрамами.

– Что с Нико?

Что ж. Этого вопроса я не ожидала.

– Он здесь. Хочешь его увидеть?

Клэнси глубоко вдохнул и снова сгорбился.

– Хочешь с ним о чем-нибудь поговорить? – настаивала я. – Может, о каких-то своих сожалениях?

– Я сожалею только о том, что утратил контроль над ситуацией. Но… это неважно. Я могу найти другой путь, узнать, как деактивировать устройство, которое она туда вшила. Как все вернуть. Я могу это сделать. Я ближе к нужным людям, чем когда-либо. Я смогу найти своего отца, где бы он ни скрывался. Я это смогу.

И я поняла, что в этом и заключался его ответ. Потому что такова была его сущность – человека, у которого всегда было все и который всегда хотел большего. Всегда хотел получить то единственное, чего не получит никогда.

Но когда он поднял на меня взгляд и я увидела его ввалившиеся темные глаза, я поняла кое-что новое. Быть может, все эти годы они с матерью на самом-то деле хотели одного и того же, пусть Клэнси и не мог никогда в этом признаться. Гордость вела в его сердце опасную игру, сражаясь со смертельной усталостью. Все еще сомневаясь, я сжала кулаки, подумав обо всех тех, кем он бездушно играл, о том, как гибли хорошие люди, чтобы у него был шанс выжить.

И все же где-то в глубине моей памяти был жив и тот мальчик на смотровом столе, перепуганный, одинокий, полный бессильной ненависти.

Я знаю, что сделал бы он, если бы мы поменялись местами, и тихий голосок внутри подталкивал меня сделать то же самое – уйти, оставив его наедине с болью и унижением, которые будут расти внутри него как раковая опухоль, пока его не уничтожат. И одного этого было достаточно, чтобы изменить решение. Потому что сколько бы он ни пытался, ему не удалось превратить меня в собственное подобие. И никогда не удастся.

Я не хотела избавить его от чувства вины.

Я не хотела его наказывать.

Это был тот самый акт милосердия.

Между нами не было барьеров и преград. Его жизнь протекала сквозь мое сознание, бурля цветами и звуками, которые мне никогда не было позволено увидеть, а я сама не была достаточно сильна, чтобы их отыскать. Я забрала все, что могла, и заменила чем-то лучшим. На нем никогда не ставили опытов, он никогда не был Оранжевым, никогда не был в Ист-Ривере или в Калифорнии. Я видела ужасные тайны, которые теперь будут навсегда похоронены во мне. Я сосредоточилась на светлом. Я оставила Клэнси только это – простую историю о том, как он провел все это время со своей матерью, как он заботился о ней все эти годы, как любовь к ней была тем средоточием чистоты и света, которое помогало ему держаться.

И когда я повернулась, чтобы уйти, в последний раз отпустив его сознание, Клэнси снова посмотрел в окно, на то, как в синем небе порхают и кружатся дрозды, и улыбнулся.

Я шла обратно в зал, опустив глаза, и в моей голове царил полнейший хаос. И эту женщину, которая вышла из туалета, я заметила, когда только с ней столкнулась, уткнувшись носом в ее ярко-рыжие кудри.

– Простите, – сказала я. – Простите… я была невнимательна.

– Повезло мне. – Голос женщины звучал тихо и вкрадчиво. – Я уже несколько дней пытаюсь тебя выследить. Как нога, малышка?