Александра Бракен – В лучах заката (страница 90)

Когда я снова открыла глаза, я увидела рядом Толстяка, на его лице застыло потрясение. И Кейт – там была Кейт. На ее щеке расплывался синяк, в глазах стояли слезы. Она касалась моего лица и все говорила и говорила со мной, когда меня поднимали с земли.

Красный, синий, красный, синий, белый – отсветы огней на их лицах. Я понимала, что мы бежим, но ничего не чувствовала, даже когда меня подняли снова, на этот раз еще выше. Положили на что-то мягкое. Вспышки света, отрывистые звуки, голоса, Лиам…

Скорая помощь. Лиам попытался залезть вместе со мной, но его заставили выйти, когда в машину забрались еще двое из ударной группы – двое мужчин, один держался за неестественно изогнутую руку, у другого из раны на лбу текла кровь.

– Я найду тебя! – прокричал Лиам, отходя от машины. – Мы найдем тебя!

Врач зафиксировала меня на носилках. Через дверь я видела Лиама и Толстяка, который удерживал его, обхватив за плечи, пытаясь успокоить. Он видел, что Лиам охвачен паникой, как видела это и я.

Захлопнулась дверь и включились сирены.

– …как твое имя? Можешь назвать свое имя? – Врач, молодая женщина, сосредоточенно осматривала меня. – Здесь, вероятно, поперечный перелом правой большой берцовой кости. Четыре… пять… шесть резаных ран, от четырех до шести сантиметров, на верхней и нижней части туловища… посмотри на меня? Можешь назвать свое имя? Можешь говорить?

Я покачала головой. Язык словно окаменел.

– Тебе больно?

Я кивнула.

– Кровяное давление снижено, учащенный пульс… гиповолемический шок… пожалуйста… – Один из мужчин, усевшийся на полу, заслонил ящик, который ей понадобился, но он приоткрыл его здоровой рукой и передал что-то, напоминающее большой лист фольги, врачу. Она накрыла этим меня, пока другой медик перевязывал мне руку.

Это странное одеяло немного согрело меня. Но боль вспыхнула снова, и я задрожала.

– Что случилось с твоей ногой? – Я застонала, когда врач приподняла ее, чтобы переместить на какой-то фиксатор. – Можешь рассказать, что случилось с твоей ногой?

– Больно, – задыхаясь, выдавила я.

Она обхватила ладонями мое лицо, и когда я посмотрела ей в глаза, то почувствовала, что на меня накатывает волна неконтролируемого страха.

– Все хорошо, ты в безопасности. Мы позаботимся о тебе. Ты в безопасности.

Солдат, сидевший на полу, протянул свою перепачканную кровью руку и мягко коснулся моего запястья.

– Ты хорошая девочка, – сказал он. – Ты хорошая, смелая девочка. Ты отлично поработала.

– Теперь ты в безопасности, – повторила врач. – Мы о тебе позаботимся.

Стена, которой я отгораживалась от пучины боли, страха и гнева, наконец рухнула, и я разрыдалась. Я плакала, как когда-то в гараже родительского дома в то последнее утро перед тем, как меня забрали, я заливалась слезами, потому что это было такое облегчение – больше не нужно было сдерживаться, не нужно было делать вид.

И когда на меня снова накатило умиротворяющее ничто, мне не нужно было пытаться оставаться в сознании.

Глава двадцать седьмая

Несколько дней я чувствовала себя запертой в собственном теле.

Иногда я ненадолго просыпалась, снова возвращаясь в реальный мир. Незнакомые звуки, пощелкивания, жужжание, писк. Лица за синими бумажными масками. Потолки, проплывающие над головой. Мне снились самые яркие сны за всю мою жизнь, и в них возникали люди, которых я не видела много лет. Прижавшись лбом к стеклу, я ехала на переднем сиденье синего фургона. И видела океан. Деревья. Небо.

И точно так же, как земля снова высыхает после дождя, в какой-то момент я почувствовала, что снова обретаю материальную форму, и разбитые осколки меня собираются в единое целое. И однажды утром я просто проснулась.

Комната была полна солнечного света.

Я моргнула и с трудом, неуклюже повернулась в сторону источника света. Передо мной было окно. Легкие занавески. Снаружи росло кизиловое дерево, и его цветущие ветки, заглядывали прямо в комнату. Стены помещения были окрашены в успокаивающий голубой цвет, странно контрастирующий с темно-серыми приборами, которые попискивали и мигали рядом.

Больница.

Я попыталась приподняться, но меня удерживали провода, прикрепленные к тыльной стороне ладони мягкими резинками. Я была прикрыта тонкой белой простыней, и мне пришлось отпихнуть ее левой ногой, чтобы понять, отчего так потяжелела правая. Гипс. Длинная фланелевая пижамная рубашка. Рукава скрывали туго перевязанные руки. Ключицу тоже тянуло, и я нащупала и там марлевую повязку.

Я позволила себе расслабиться, прислушалась к звукам, доносившимся из-под окон, и голосам по другую сторону стены. Мне стоило оставаться настороже, но сил для этого не было. Когда горечь и сухость во рту и горле стали невыносимыми, чуть не уронив вазочку с цветами, я все же дотянулась до стакана воды, стоявшего на столике рядом с кроватью, и осушила его одним глотком.

У противоположной стены стояли костыли, с потолка свисал телеэкран. И только я попыталась спустить ноги с кровати, как дверь отворилась.

Не знаю, кто из нас удивился больше – я или маленькая седая женщина, которая несла небольшой поднос с едой. Ее зеленые глаза расширились.

– Ты проснулась! – Захлопнув дверь, она снова повернулась ко мне, сияя от радости.

Я недоверчиво уставилась на нее. Женщина приняла мое молчание за смятение – или, может, растерянность, – потому что она быстро поставила поднос и подтащила к кровати стул.

– Ты знаешь, кто я?

Слово вырвалось на волю.

– Бабуля.

Бабушка улыбнулась и взяла меня за руку. Ее ладони были мягкими, а кожа тонкая, как бумага. Сначала мы просто молчали, глядя друг на друга. Выражение ее лица стало гораздо мягче, а черные волосы стали серебряными. Но в глазах горела все та же непокорность, которой больше не было ни у кого, и я почувствовала, что у меня перехватило горло.

– Немало повидала плохого, да?

Я кивнула, а она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Ты здесь, – проговорила я, все еще ошарашенная этим. – Ты нашла меня.

– Девочка моя, после того как тебя забрали, мы никогда не переставали тебя искать. И когда опубликовали список детей и местоположение лагеря, мы тут же сели в машину и помчались к тебе. И еще не сразу удалось найти, в какую больницу тебя увезли. Тебя охраняла целая толпа, и нас сначала не хотели даже пускать.

Я покачала головой, не в силах это понять.

– Мама и папа не помнят меня.

– Верно, не помнят. Это очень странно, но они… как бы это сказать? Они забыли подробности, но ты всегда была там. Где-то глубоко. Не тут, – бабушка показала на голову, а потом положила руку на грудь, – а здесь.

– Вы знаете, что я такое? – выдавила я.

– Что ж, прежде всего, ты – моя дорогая, драгоценная девочка, которая умеет делать некоторые странные вещи силой мысли, – улыбнулась она, и ее южный акцент прозвучал сейчас еще сильнее. – А теперь ты, похоже, еще и звезда.

Услышав это, я так и села. В мою голову медленно закрадывались подозрения.

Бабушка подняла палец, а потом вернулась к стоявшей у двери сумочке – раньше я ее даже не замечала – и вытащила газету.

– За стенами этой больницы уже несколько дней идет настоящая драка за возможность тебя увидеть. У дверей твоей палаты всегда дежурят двое вооруженных охранников, и тебе отвели целый этаж, и все равно какой-то стервятник пытается пролезть и тебя сфотографировать.

«Нью-Йорк таймс» напечатала целый блок об атаке на лагерь и ее последствиях. Я разложила газету на коленях, и дурные предчувствия уже начали разъедать мое с трудом обретенное спокойствие. Когда меня забрали, первоначальные планы Элис ограничиться сухой информационной подборкой изменились. И собранные материалы трансформировались в подробный репортаж о том, что происходило в Лос-Анджелесе, а потом на Ранчо. А еще там было множество наших фотографий – всех нас, – как мы строим планы, играем, работаем. И даже дорожного кода. Элис объясняла, почему было необходимо исказить часть информации и о том, как редакторы и руководители СМИ работали с ними, чтобы, пока не начнется нападение на Термонд, правда не раскрылась. Я увидела длинную статью о Коуле, и он улыбался мне с черно-белой фотографии.

Кое-что нашлось и обо мне. Единственное, что осталось неизвестным читателям, это мои способности. И я была на многих ее снимках, хотя по большей части с краю, у самой границы кадра, и мое лицо скрывали волосы или тень. Остальные – в особенности, Кейт – должно быть, рассказали ей, как я сбежала из Термонда в первый раз и о том, как я хотела вернуться обратно, чтобы помочь остальным. В репортаже были фотографии того, как меня несут в машину «Скорой помощи», но лицо Лиама в кадр не попало. А может, на носилках и вовсе был другой человек, потому что эта маленькая бледная девочка вообще была на меня не похожа.

Я съежилась на кровати, чувствуя, как пристальный взгляд бабушки пронизывает меня насквозь.

– Если хочешь еще почитать, там есть и дальше, – сказала она, забирая у меня газету.

– Не сейчас… – отказалась я. – А кто-то еще…

– Да? – Бабушка сунула газету обратно в сумку и поставила передо мной поднос с едой. – Кто-то еще… что?

– Заходил… – пробормотала я, – …навестить.

Бабушка понимающе улыбнулась.

– Очаровательная юная леди, которая разговаривает так, что постесняется и моряк? Милый молодой человек, который принес тебе цветы? Парень, который провел полдня, гоняясь за докторами и медсестрами и требуя ответов о твоем состоянии? Или, быть может, ты имеешь в виду вежливого юношу с Юга?