Александра Багирова – Развод по ее правилам (страница 9)

Ничего не понимаю! Я дезориентирован!

— Ах вы, ироды! — визгливый голос бьет по ушам. — Снова отребье в поисках наживы! Я вам покажу, как замки ломать!

Я отшатываюсь еще на шаг, хватаюсь за ушибленное место. Ульяна визжит и прячется за мою спину. Перед нами, в полумраке коридора, стоит… существо. Метр пятьдесят в прыжке. В засаленном халате, поверх которого повязан фартук с цветочками. На голове — бигуди под косынкой, делающие ее похожей на инопланетянина с антеннами. В руках — деревянная скалка, которой она меня и огрела.

— Бабка, ты очумела! — ору. — Я вообще-то жилец. У меня ключи имеются!

Старуха прищуривается. Глаза у нее маленькие, колючие, как у старой крысы. Все еще держит скалку наготове.

— Жилец? — переспрашивает скрипучим басом. — Врешь, поди. Пришел поживиться за чужой счет. И баба с тобой… — кидает оценивающий взгляд на Улю. — Тьфу, срамота. Юбку дома забыла?

— Это дизайнерское платье! — пищит Уля из-за моей спины. — И курта из последней коллекции!

— Дизайнерское… — передразнивает бабка. — Знаем мы таких дизайнеров. На трассе стоят, дизайнируют.

— Мы от Кати! — рявкаю я, понимая, что диалог заходит не туда.

Бабка меняется в лице.

— А… от Катерины… — она вдруг расплывается в щербатой улыбке, от которой становится еще страшнее. — Так бы сразу и сказал. А то ходят тут всякие, ложки тырят. Я — Степанида Ильинишна. Старшая по квартире. И по подъезду. И по району, если надо.

Она отступает, пропуская нас дальше. И тут мой внутренний оптимист, который надеялся хоть на что-то человеческое, испускает дух.

— Коля… — сипит Уля. — Это что? Это… коммуналка?!

Глава 17

— Она самая, родимая! — радостно подтверждает Степанида Ильинишна, захлопывая дверь. — У нас тут все по высшему разряду. Санузел, кухня, общие. Газ есть! Соседи — золото! Вон там, — она тычет скалкой в одну из дверей, — Петрович живет. Он тихий, когда под градусом. А на грудь он принимает всегда, так что считай, всегда тихий, только мычит иногда. А там — Зинка с сыном-уголовником. Но он сейчас сидит, так что не бойтесь, вернется только через полгода. Еще есть Анатолий, — загадочно замолкает. — Но это вы сами с ним потом познакомитесь.

Я делаю шаг вперед. И тут меня накрывает. Это не просто шок. Это удар кувалдой по памяти. Запах. Этот чертов, въедливый запах, его ни с чем и никогда не спутать. Моча, немытые тела, протухшая рыба. Запах, который нельзя вывести ни одной химчисткой. Запах, который я вытравливал из себя двадцать лет дорогим парфюмом и своими победами.

У меня кружится голова. Стены с облезлыми обоями вдруг начинают давить, и я проваливаюсь… туда. В свое «счастливое» детство.

Мать, которая убивается за очередным «дядей Федей» или «Дядей Сережей», и я их помню, все одинаковые, с красными, осоловевшими глазами, посылающие меня в магазин, за очередной дозаправкой. Мать работала кассиршей в туалете на вокзале, еще подрабатывала уборщицей в подъездах.

— Коленька, я так хочу, чтобы у тебя все было, — не раз твердила мне, принося домой жуткого вида штаны и свитера не первой свежести.

Я одевался как лох. А нормальный шмот мне мог только снится, когда я засыпал, укутываясь своей драной курткой. Потому что дуло из окон так, что мороз пробирал до костей.

Отца я не помнил. Мать говорила, что он был летчиком-испытателем, но соседка, вредная старушенция, утверждала, что он был испытателем терпения участкового и сел за поножовщину еще до моего рождения. В той коммуналке был ад. Я до сих пор помню ругань соседей, их разборки, драки и пакости. Очередь в туалет. Отсутствие горячей воды.

И вечно жалобный скулеж матери:

— Потерпи, сынок. Все у нас будет. Ты у меня хороший мальчик, я верю в тебя.

А я сбегал на улицу. Воровал, дрался, чтобы доказать себе и всем, что я чего-то стою. Я выбивал из себя этот запах коммуналки. Но он упорно меня преследовал.

И только отец Катьки увидел во мне потенциал. Разглядел чемпиона. И не он мне помог, а я реализовал его планы взрастить чемпиона. Благодаря мне он стал уважаемым человеком. Но тогда именно он вытащил меня из коммуналки. Я ушел и больше никогда не возвращался. Прекратил общаться с матерью.

Это стыд и срам, что у чемпиона мать собирает мелочь в туалете. Нет, такое пятно мне было не нужно. Я вычеркнул ее из своей жизни, не приезжал, не интересовался. Будто и не было ее. Она свою жизнь спустила в унитаз, свою не позволю.

И вот я здесь. Катя… Холод пробегает по спине. Она не просто нашла дешевую хату. Она знала. Она все прекрасно знала о моем детстве. Это для ее семьи не было тайной. Но я же доверял!

Она специально нашла этот музей моего позора. Она вернула меня туда, откуда взяла. Ткнула носом, как нашкодившего кота в лужу.

И плевать ей, что все чем владеет — это моя заслуга. Она решила напомнить мне, что в прошлом я был Колькой-голодранцем.

— Коля! — визг Ульяны вырывает меня из воспоминаний. — Ты меня слышишь?! Я не буду здесь жить! Тут воняет мертвечиной!

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Передо мной мое позорное прошлое. И бабка Степанида, которая смотрит на меня с прищуром, в котором я читаю узнавание. Она видит во мне «своего». Того самого пацана из трущоб. Мой внешний вид ее не обманет, она учуяла родной запах.

— А наша… где? — спрашиваю голосом, лишенным надежды. — Да вон, последняя, — машет бабка. — Самая козырная. Угловая. Там раньше дед Макар помер, так что энергетика спокойная. Проходите, располагайтесь.

Мы на ватных ногах бредем по коридору, спотыкаясь о тазы. Ульяна всхлипывает, я молчу. Слов нет. Я толкаю нужную дверь. Скрип, тут запах еще сильнее. И обои… Да это те же самые обои в цветочек! Я узнаю этот узор! Катя, ты ведьма! Ты где их нашла?!

И тут по моим ногам пробегает что-то маленькое и рыжее. Таракан. Он останавливается около меня, шевелит усами, глядя на нас, как полноправный хозяин, принимающий незваных гостей.

А я его узнаю. У меня был такой же в детстве. Я звал его Стасик.

Глава 18

— Ааа! — визг Ульяны режет перепонки почище гонга на ринге. — Коля! Надо убить эту тварь! Раздавить его! Фу, какая мерзость!

Она вскидывает ногу, намереваясь совершить казнь над моим усатым другом. Туфля зависает над хитиновым панцирем, как дамоклов меч.

— Стоять! — рявкаю я так, что Ульяна теряет равновесие, а я, пользуясь заминкой, решительно отталкиваю ее как можно дальше от Стасика.

— Не смей!

— Ты чего? — Уля смотрит на меня как на умалишенного. — Это же таракан! Он заразу разносит!

— Это не таракан! — ору я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Это Стасик!

— Кто?! — она хватается за голову.

— Стасик! — рявкаю в ответ. Чтобы до нее уж точно дошло.

В детстве, когда мать батрачила в туалете, а потом драила подъезды, я сидел один в холодной комнате и выл от тоски, только Стасик меня слушал. Он ничего не просил. Он просто был рядом и шевелил усами. Он понимал меня лучше, чем кто-либо!

Ульяна открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Коля… ты сейчас серьезно? Ты защищаешь таракана?

— Я защищаю принципы! — отрезаю. — Стасик — неприкасаем. Если хоть один волос… тьфу, хоть один ус с его головы упадет — пеняй на себя. Он тут прописан. Он — коренной житель. А мы — гости. Усекла?

— Правильно, милок, — кивает бабка, поправляя сбившиеся бигуди. — Живность обижать нельзя. У нас их тут династия, еще с перестройки живут. Интеллигентные насекомые, не кусаются, если их тапком не бить. Они тут вместо кошек.

Я гордо киваю бабке. Наш человек. Даже где-то уважение минимальное к ней просыпается.

— Слышала, Уля? Это династия! Аристократия местного разлива, — аккуратно, носком ботинка, подталкиваю Стасика под шкаф. — Беги, брат. Не обращай внимания на эту истеричку. Она просто не понимает высоких отношений.

— Я… я не могу… — шепчет Уля, пятясь к двери. — Коля меня сейчас вырвет! Я так не договаривалась! Мне нужен телефон! Срочно! Позвонить!

Выбегает из комнаты, крича, что ей нужно спасаться. А я надеюсь, может она какую помощь временную найдет. А там уже и я подключусь и все свое верну.

— Нервная она у тебя, — констатирует бабка, почесывая поясницу скалкой. — Не жилец она здесь. Тут закалка нужна. Стальная. Как у Стасика.

— Ничего, — ухмыляюсь я, доставая из кармана снимок УЗИ. — Перебесится. Куда она денется с подводной лодки? У нее там, — тычу пальцем в снимок, — мой наследник. Ради него она и в шалаше поживет.

Бабка хмыкает, окидывая меня взглядом, полным скепсиса:

— Ну что обживайтесь. Только вы это… в туалет пока не ломитесь. Там Петрович засел с кроссвордами, у него запор мысли. Часа на полтора, — и шаркает прочь по коридору, бормоча что-то про наследников престола из тринадцатой палаты.

Я остаюсь один. Оглядываюсь. Комната метров пятнадцать. Обои, так хорошо знакомые с детства, отходят от стен живописными лоскутами, создавая эффект 3D-разрухи. Посреди стоит диван с проваленным до пола дном, из которого торчит пружина. Шкаф перекошен так, будто танцевал ламбаду и устал. На столе — липкая клеенка с пятнами, похожими на кровь, все же надеюсь это кетчуп.

Перевожу взгляд на большое окно. На стеклах слой вековой грязи, а за окном величественно, как Альпы, возвышаются горы мусора. Пейзаж постапокалипсиса. И прямо сейчас там, на вершине кучи гнилых коробок, сидит жирная крыса и нагло смотрит прямо на меня.