Александра Ангер – Прощание (страница 2)
Он наклонился ко мне, и я разобрал за запахом дыма свежие ноты его одеколона. Этот человек производил впечатление совершенно противоречивое: предполагая, что его вывезут на свалку, как старый диван, он надушился и явно надел лучший костюм.
– Вы слышали о Тенях? Так вот:
Я разом протрезвел, избавился от окурка и попытался сесть как можно прямее. О чём он говорит? Тени – это если и не сказки, то давно забытые, вымершие ящеры древнего мира, на ядовитых останках которого мы отстраиваем своё средне-паршивое настоящее. Я сижу на кафельном полу в туалете торгового центра с ненормальным. Показательный фрагмент моей жизни. Так мне и надо.
Мой собеседник явно забавлялся. Не отводя от меня внимательного, насмешливого взгляда, он нашарил за бочком небольшой ридикюль и, как избавляются от пистолета в старых фильмах, не опуская глаз, подтолкнул его ко мне.
– Откройте. Вам же нужны ответы. Даже если сейчас кажется, что я чокнутый.
Я действовал как под гипнозом. Думаю, настоящему мне, моей детской, нетронутой знанием о «правильном», части хотелось открыть эту сумку больше всего на свете. Она была обещанием приключения и горела в руках, как тысячелетний артефакт.
– Ну же! Это не Грааль и не девушка. Открывайте смелее.
И я открыл.
Несколько карточек из отелей, фотографии мужчин и женщин – одни с подписями, другие без. Пожелтевшие листы бумаги с текстом, набранным на печатной машинке, и реже – написанным от руки. Не подумайте, я не ждал ничего удивительного, но всё-таки почувствовал, что слегка разочарован.
– Ваши мемуары? Сказки?
Старик молчал и смотрел на меня, оставаясь совершенно спокойным. Это пугало и подбешивало одновременно.
– Может быть, вы позабытый нашим поколением писатель, уставший от жизни недооценённый гений? И это такая жутковатая игра: ждать того, кто захочет помочь, и заставить его прочесть все эти истории…
– Угрожая самоубийством. Вы привыкли к роли незадачливого бедолаги, верно?
– Верно.
– Но сегодня вы, очевидно, герой. – Он вытащил вантуз из держателя, аккуратно обстучал его о стенки унитаза и отложил, соорудив из ёмкости для воды пепельницу. – Почти без колебаний помогли старику, порвали на нём
Он – меня. Справедливо. Это я продолжаю сидеть на полу, вдыхать сигаретный дух и таращиться по сторонам, как инопланетянин. Мой выбор – оставаться здесь, значит, мой ход. Что ж.
– Я заметил, что эти тексты набраны на разных печатных машинках. Одна плохо печатает букву «р», другая – «я» и «л», третья мажет. Кто автор этих рассказов?
– Автор – жизнь, печатал – я. Как правило. Последний пару лет назад набирала ученица, я быстро устаю, зрение село.
– У Вас есть печатная машинка? Это же настоящая древность!
– Была. Когда Лиза закончила, мы отдали её музею пансионата. Вы постарались быть наблюдательным, это похвально. Но заходите чересчур издалека. Мы уже коснулись центральной темы. Поверьте тому, что слышите.
– Тени? Меня пугали ими в детстве. Мать говорила, что они приходят за плохими ребятами и мучают их, пока те не исправятся.
Старик хохотнул и почему-то мне стало страшно.
– Тени не ходят за теми, кто выпил за гаражами или поставил капкан в лесу. Несправедливость в том, что они являются к тем, кто может раскаяться. Кто пытался и не преуспел. Кто наблюдал и сочувствовал, но не нашёл, чем помочь. Или струсил. Кто дорожит воспоминаниями настолько, что позволяет мучить себя снова и снова. Кто согласен проводить вечер за вечером в кошмаре, лишь бы ещё раз коснуться. Услышать голос. Прожить момент.
Он говорил, и я видел. Смотрел поверх его седой головы и видел последние прикосновения, опоздавшие поезда, разорванные письма, забытые обещания. Века не случившихся встреч пролетали передо мной, как чужие воспоминания, которые вдруг начинаешь принимать за свои собственные.
– И что здесь? Чьи это истории? – Я приосанился, изображая делового человека, но голос у меня дрожал от возбуждения и страха.
– Тех, кто был мне дорог. И их теней. Сейчас мне не стыдно разделить правду с посторонним: все, кто живёт на этих страницах, давно ушли. Может быть, за одним исключением. – Он вдруг как будто потерял терпение, вытащил из моей пачки новую сигарету и нервно поскрёб лоб. – Вы будете читать или нет?
– С какой следует начать?
Я перетасовывал листы, как карты, пытаясь занять беспокойные руки. Дыхание перехватывало, как перед прыжком с большой высоты.
– Вот, держите. Они все подписаны. Рад бы забыть порядок. Вам нужен «Электроалкоголь».
Я кивнул, как болванчик, совершенно не понимая значения последнего слова.
– Не самое лёгкое чтиво. Сигарету?
Я снова кивнул. Немедля.
Электроалкоголь
– Это у тебя что?
Она придвинулась к нему, потирая опухшие красноватые руки в дырявых серых перчатках.
– Отменное «божоле нуво» две тысячи шестьдесят третьего года.
Он улыбнулся, поскрёб щёку и протянул ей трубку:
– Почему бы тебе сегодня не угоститься у меня? Мне уже неловко, держи.
– Если две тысячи шестьдесят третьего, то уже и не «божоле», и не «нуво». «Нуво» – это молодое вино, и ему должно быть шесть недель, а не шестьдесят лет. Где ты достал это?
– В том квартале замерзал один человек, я смог обменять свой шерстяной жилет на его трубку.
Она задумчиво причмокнула, натянула повыше горловину свитера и протянула руку.
– Ты этот жилет вязал полсезона, неужели это твоё «божоле» того стоит?
Он помолчал. Девушка взяла с его ладони трубку, немного потрясла её, прислушиваясь к шороху.
– Гранулы крупные. Уже свалялись. Креплёное выйдет, градусов на восемнадцать. Давай, твоё здоровье!
Она поднесла трубку ко рту и резко вдохнула. Он всегда смотрел за ней с любопытством – за неполные тридцать лет он не видел никого, кто вдыхал так. С такой жадностью и отрешённостью одновременно. Девушка зашлась кашлем, опершись на землю, попутно пытаясь запихнуть трубку ему в карман.
– Ирен? – Мужчина выдержал паузу. – Ирен, вчера в комиссионке работал телевизор. Врачи говорят, чёртов порошок вызывает отёк лёгких. И на желудок влияет, на глотку, буквально облепляет нас изнутри. Я не поверил. Не подумал…
– Врачи? – Она хрипло засмеялась. – Это что за мажорная комиссионка, в которой себе могут позволить медицинский канал?
Он смутился. С минуту мужчина смотрел вглубь улицы, где у чернеющей пасти домовой арки серел туман.
– Ирен, меня приняли на работу. На настоящую неплохую работу. Не перерабатывать отходы, не закапывать отходные ямы. Я буду, кажется, печь хлеб, Ирен, из настоящей муки. Ты помнишь Костю? Помнишь, Ирен, мы собирали его всем кварталом? Тогда ещё Старик отдал ботинки, я как раз пожертвовал новенький жилет, ты нашла шляпу. Ты помнишь? Он неплохо обустроился там, на фабрике, и, ты знаешь, он не забыл о нас. Утром я побегу к нему, помоюсь, соберусь, а вечером ты меня жди здесь. Я принесу свой паёк, а Костя поговорит с хозяйкой, и, может, она разрешит пустить нас на ночь в свободную комнату.
– Кто тебе что сделает сейчас по доброте душевной, идиот. – Ирен сплюнула, посмотрела на стрелки разбитых наручных часов. – Уже поздно, одиннадцать вот.
– На них всегда у тебя одиннадцать.
– Потому что для меня всегда уже поздно. – Она сняла шапку. По плечам разметались засаленные медные кудри. – Я за тебя рада, если ты хочешь это услышать.
И он хотел. Разумеется, хотел. Но не так.
– А я сегодня жгла мусор, получила немного, но достаточно для нашего ужина. Но раз такое дело, то надо бы отметить пошикарнее.
Ирен оглядела его, пытаясь запомнить и его лицо, и этот день, и туман, и то, как у неё сводило ноги, и как сложно было дышать теперь, когда ночь вкатилась в переулок и становилась всё гуще и темнее с каждой минутой.
– Ты знал когда-нибудь, дорогуша, что раньше твоё божоле пили? Глотали, как воду или как слюну. Никаких порошков, никаких концентратов, милый мой. Жидкое, как кровь, божоле.
– Слышал.
«Неужели лихорадка?»
Он прижался губами к её лбу, холодному и влажному, как воздух.
– Так вот, сударь. Вашему вниманию представляется, – она бережно опустила потрёпанный тёмно-зелёный рюкзак на картонку и запустила в него руку, – старейшее чудо кулинарного искусства, ждавшее, пока бывший бомж, а ныне уже честный работник пекарни, выпьет его до дна.
Он отшатнулся от неё, зажав рот, раздираемый кашлем. Успокоившись, мужчина достал из внутреннего кармана пальто свою реликвию – зажигалку с фонариком – и посветил в сторону Ирен.
Глухой удар свёртка с вещами о землю. Тихое позвякивание стекла.
– Марсала.
Она прижала бутыль к груди и говорила так тихо и нежно, как над спящим ребёнком: