Александр Зубенко – Временной тоннель Эйнштейна – Розена (страница 28)
Наступила полночь.
…Тут-то всё и началось.
Первым неладное почувствовал пёс.
Задрав голову к сияющей луне, он, казалось, к чему-то прислушался, затем вскочил на лапы и затряс головой, попутно стаскивая зубами спальный мешок своего хозяина. Калмык, всегда спавший чутко и почувствовавший сквозь сон, что его куда-то тянут, мигом встрепенулся, сонными глазами уставился на костёр и… тут же получил мощный заряд электрического тока, прошивший его тело буквально насквозь. От дикой боли, разорвавшей, казалось, его мозг надвое, он едва не вскрикнул, хватаясь за голову и зажимая уши ладонями. Пёс метался под ногами, нервно скулил и норовил вгрызться зубами в следующий спальный мешок, в котором уже просыпался Ружин. Его так же посетил разряд тока, электрической дугой пронзивший тело; он вскочил, испуганными от боли глазами посмотрел на прыгающего рядом Николая и рванулся к кустам, зажимая голову руками. Напрасно проводник старался прижать пальцами виски. Шум, настигнувший их лавиной, словно локомотив на всём ходу ворвался в их мозг, разметал все мысли, разделил нейронные клетки на атомы, разбросал по закуткам остатки сознания и превратился в настоящую какофонию неведомых звуков, исходивших
За секунду.
За миг.
За мгновение.
Бешеными скачками, они заполнили собой всё пространство головного мозга, не оставляя места даже на малую толику раздумья. Это была пляска свистов, гула, эфирных помех и отдалённых, пробивающихся сквозь пелену накатившей статики, каких-то незнакомых
Ещё немного и барабанные перепонки могли бы не выдержать. Кругом стояла тишина, а в головах обоих путников происходила настоящая катастрофа, грозившая им неминуемым помешательством. Спасло лишь то, что через минуту помехи стали утихать, свист и гул откатился куда-то на задний план, и теперь оба отчётливо стали слышать какие-то наречия, диалоги, смех, плачь, завывания и крики, похожие на стоны измученных незнакомцев. Здесь были голоса всех народов планеты, перебивая друг друга, словно какая-то невидимая рука крутила верньер настройки радиоприёмника, сменяя волны в долю секунды. Монгольский, греческий, китайский, латинский языки смешивались в сплошную какофонию неразличимых звуков, наплывая друг на друга и сменяясь другими, незнакомыми им наречиями. Голоса сквозили в голове, превращались в крики, тотчас сменявшиеся плачем ребёнка или шёпотом успокаивающей матери, затем, в мгновение перебивались каким-то алеутским напевом шаманов, тут же сменялись речитативом какой-то непонятной скороговорки, переходили в тональность задорной песни, и так без конца и края в течении нескольких минут, пока оба путешественника зажимали воспалившиеся уши руками. Всё это скопом навалилось на них, обрушилось, сбилось в кучу, впиталось в кору обоих головных полушарий, набухло внутри, словно губка, пропитанная водой, и…
Исчезло.
Лёшка присел на задние лапы, завыв обречённо на луну.
В головах обоих спутников наступила тишина.
Едва не оглохшие, они обменялись оторопелыми взглядами, присели на негнущихся ногах, и обвели глазами поляну, где, как и прежде, стояли палатки.
- Ты что-нибудь понимаешь? – с непривычки громко спросил Николай, открывая рот и зажимая нос, пытаясь продуть вакуум, накопившийся в ушах. Так делают артиллеристы, когда их особенно сильно оглушают выстрелы пушек.
Ружин только начинал приходить в себя.
- Слышишь меня? – повторил калмык, невольно повышая голос.
- У тебя… - Тимофей закашлялся, - у тебя тоже едва не лопнули перепонки?
- Да. Сначала шибануло током, потом в голове разорвалась граната, и тотчас со всех сторон накатили голоса.
- И у меня.
- А сейчас?
Бывший старатель, казалось, к чему-то прислушался внутри себя.
- Сейчас ничего. Или я оглох, причём, окончательно.
- Не оглох. Меня тоже отпустило.
- А что… - он сплюнул на землю вязкую слюну. – Что это было?
- Не знаю. Крики, помехи, вой, плачь, смех, песни. Бушующий вихрь каких-то эфирных полей. Как при сеансе, когда на связь выходила Даша, только намного более… - Николай прищёлкнул пальцами, подыскивая слово, - более грандиозное что ли. Более масштабное. Словно вся планета разом взорвалась у нас в мозгу своим сонмом голосов и нестерпимых звуков. Вместе. Сразу. Одноразово. Всем скопом. Я даже не успел различить языки – их были десятки, если не сотни!
Лёшка понемногу успокоился, но всё ещё потряхивал головой, словно отгоняя непрошеные видения. Костёр продолжал гореть, как ни в чём не бывало. Ухнул филин, метнулся в темноте горностай, где-то послышался далёкий рык хищника. Со стороны карьера доносился всё тот же гул работающих механизмов. Бурлила порогами река. Лес жил своей жизнью, будто и не было ничего, что могло потревожить его в эту минуту.
Приятели огляделись.
С точки зрения того, что сейчас с ними произошло, вроде бы всё осталось как и прежде. Всё как и раньше, но совсем
Не то.
Не их.
Не
Если до этого Николай видел идиллическую картину оставленного ими лагеря, их штаб-палатку, стол с посудой, костёр с натянутой над ним леской, где висели стручки высохшего давно хариуса, то теперь проводник, перебегая глазами с одного предмета на другой, стал замечать некое несоответствие с прежними, запечатлевшимися воспоминаниями.
Сейчас он заметил, что поляна, где высился закопанный в мох стол, казалось, сместилась на несколько метров в сторону леса, а штаб-палатка со всем оборудованием, наоборот, приблизилась ближе к костру, сдвинувшись вместе с геологической плитой целого таёжного массива, которого тут прежде не было. Брошенная неандертальцем дубина сейчас валялась в стороне от костра, хотя ни он, ни Тимофей к ней так и не прикасались. Выходило, что общая структура лагеря не претерпела никаких значительных изменений, если бы не одно «но».
Это «но» заключало в себе
- Ты видишь, что здесь всё несколько изменилось? – не спросил, а, скорее констатировал проводник, указывая Ружину на поляну. – Сместились палатки, стол, навесы, погреб, который мы выкопали вместо холодильника. Даже развешанное Дашей для просушки бельё висит совсем в другой стороне.
- Вижу. Какие выводы?
- Мы будто находимся и в своём лагере, и в то же время не в своём. Соображаешь парадокс, как сказал бы наш старик Сазонов? Мы вроде и здесь, и не здесь. И в своём времени, и не в своём. Я минуту назад в своей голове слышал голоса цезарей, поэтов, художников, каких-то скульпторов, полководцев, просто незнакомых людей, и всё это вместе, кучей, бестолковым перебиванием друг друга, словно каждый хотел пробраться мне в мозг в одиночку, независимо от других. Как чудовищная и нелепая гонка, кто первый вырвется в моём сознании на свободу. А теперь эта непонятная аномалия со сдвигом сразу нескольких пластов земли. Ничего не напоминает?
- Отчего же, - хмуро ответил его спутник. – Сразу напоминает, как мы впервые с девчонкой оказались у провала, отправившись вас искать, но попавшие в ту же петлю временного сдвига.
- О-о! – протянул калмык. – Начинаешь делать успехи! В твоём лексиконе появились новые слова, даже, в какой-то степени научные!
- С вами и не к таким приспособишься, - буркнул Ружин, поднимаясь и закидывая рюкзак за плечи. Лёшка встал в ожидании, но его осадил Николай.
- Не рано уходишь? Темно ещё.
- Время около трёх, скоро будет светать, как раз выдвинусь пораньше, чтобы перейти вброд намеченный мною участок реки.
- Ясно. Куда пойдёшь, не спрашиваю. Увидимся когда-нибудь?
- Не знаю. Зачем я тебе нужен? Я привык к одиночеству, вам плохого ничего в группе не сделал, помогал, как мог. Настала пора покинуть вас, ведь я только для этого и напросился у Старика в экспедицию. Своей цели я достиг, а вы уж тут как-то сами. Появятся твои коллеги, передавай привет и спасибо за всё. Буду помнить.
- Лично каждому ничего не хочешь передать?
Ружин на миг задумался, переламывая затвор и проверяя патроны в двустволке.
- Антону и девчонке желаю быть вместе. Старику спасибо, что поверил мне и взял в команду. Требухова плохо знаю, но старичок, вроде неплохой, так что… - он неопределённо махнул рукой. – Прощай. Дай бог, свидимся.
И ушёл в темноту.
Николай-проводник остался один. Точнее, с собакой.
…Обоим путешественникам было невдомёк, что именно сейчас, когда на них из стратосферы обрушился нескончаемый поток усопших голосов целой планеты, именно в этот миг, здесь в тайге…
Заработал Генератор Времени.
№ 30.
…Всё оказалось на удивление просто.
Разработка карьера и котлована для очередного портала перемещений была закончена.
В 2076 году Павел Эрастович, главный врач института, спустя ровно сто лет, день в день, отдал команду на ввод в строй нового Генератора, переместив временной тоннель Эйнштейна – Розена ровно на сто лет назад. Там-то и застало обоих путешественников с собакой вновь заработавшее энергетическое поле временного континуума.
Одновременно с Тимофеем Ружиным, Лёшкой и Николаем-калмыком в параллельном измерении 1976 года оказались и все бывшие участники экспедиции, отправленные назад Павлом Эрастовичем. Как уже упоминалось, при переброске, сотрудники института стёрли им память, и ни Даша, ни Антон, ни сам профессор Сазонов абсолютно ничего не помнили о своих пребываниях в различных исторических эпохах планеты. Оба пространства существовали как бы параллельно друг другу и, соединившись одновременно в условной точке заданного временного вектора, создали некий парадокс, ранее как раз и названный в честь двух выдающихся физиков своего времени. Разумеется, ни Альберт Эйнштейн, ни Натан Розен не имели совершенно никакого отношения к переброскам временного портала, но сама идея их теории «временных тоннелей» выплывала здесь, фигурально выражаясь, на поверхность, чем и руководствовался Павел Эрастович, отправляя друзей назад к провалу подземелья. Там они встретили Бориса Александровича Требухова и, порядочно удивившись его внезапному появлению, тем не менее, обрадовавшись, уверовали в то, что профессор Требухов, что называется, объявился из-под земли, в том месте, куда они намеревались спуститься после того, как в лагере бешеной пляской заплясали все приборы, зашкаливая друг друга непрерывными зуммерами сирены. Удручало лишь непонятное отсутствие Николая с собакой. За Тимофея Ружина они знали, поскольку Антон, вывешивая утром ломтики хариуса над костром, видел как их молчаливый коллега отправился к берегу реки, предварительно заглянув в штаб-палатку. Но куда мог деться их проводник, да ещё и вместе с собакой, рано утром, когда у Антона намечался день рождения? Это-то и было странным.