Александр Зубенко – Временной тоннель Эйнштейна – Розена (страница 26)

- А ты откуда об этом знаешь?

- Старика часто слушаю, в отличие от тебя, - хмыкнул Ружин, подходя почти вплотную к провалу.

Вот тут-то они и встали ошарашенные, о чём уже было сказано выше.

Вместо входа в подземелье, зияющей дыры и чёрной пустоты, уходящей вглубь по ступеням, они обнаружили только каменные валуны, глыбы и кучи высохшей давно глины вперемежку с сухими участками мха и лишайника. Никакого намёка на вход в подземелье и в помине не было.

Не было ни провала, ни самой воронки, ни кладки камней, ни, собственно, и самих ступеней. Даже технической ленты, которой они опоясали место находки и натянули её при своём первом посещении, тоже не существовало. Место исчезновения Даши, Антона, Дмитрия Семёновича и их самих оказалось нетронутым.

Почти нетронутым…

На валунах и глыбах камней, выступающих из почвы, в том месте, где они были свободны от растительности, свежей разведённой и рыжеватой краской из охры были выведены те самые допотопные рисунки, что они обнаружили в своём времени, когда впервые спустились на три ступени вниз. Вот эти-то рисунки, выведенные неумелой рукой безвестного первобытного художника, и привели их сейчас в самый настоящий трепет. Охра была настолько свежей, что сразу бросалась в глаза своим недавним применением. Незнакомец, казалось, разводил её из растений, обмакивал самодельную первобытную кисть и рисовал бездушные механизмы в карьере, что называется, с натуры, наблюдая за строительными работами наяву.

- Ты видишь то же, что и я? – полюбопытствовал Николай.

- Ага… - почесал затылок Ружин. – Это те рисунки, которые в самом начале обнаружил Антон?

- Да. Только позже они исчезли, когда мы без тебя переместились в Древний Рим. На их месте позднее оказались рисунки римских легионеров и гладиаторов. Мы тогда ещё, помню, несказанно удивились, но было не до того, поскольку ещё большее удивление нам предстояло только испытать, сообразив, что нас занесло неизвестно куда, к чёрту на кулички. А теперь мы снова видим их перед собой.

- Скорее, не снова, а первоначально. Они нарисованы только что, максимум день – два назад. Заметил, как этот древний художник изобразил вертолёты, точнее, зонды, что сейчас висят там над нами, в вышине? Он понятия не имел, ЧТО это такое, придав им сходство со стрекозами, а бульдозерам и экскаваторам придал сходство с жуками и гусеницами, только, разумеется, в более крупных размерах.

- Помню, - в свою очередь почесал затылок Николай. – Старик предположил тогда, что это мог быть какой-нибудь неандерталец или кроманьонец, занесённый в чуждый ему мир посредством этого портала подземелья.

- Да. Но, как ты заметил, сейчас портала и подземелья ещё нет, оно только начинает строиться на наших глазах этими бездушными роботами. Ни операторов, ни строителей, ни прорабов и бригадиров. Всё происходит автоматически, и этот незнакомец рисовал всё, что только мог видеть своими глазами и осмысливать своим скудным разумом.

- Выходит, что и мы попали сюда не в своё время?

- Выходит так. Только меня сбивает с толку, что наш лагерь остался в том же состоянии, как мы его и покидали. Даже засохший хариус над костром остался нетронутым. Разве что дубина…

Тут Ружин выкатил на калмыка глаза и едва не стукнул себя по лбу, как это бывало с Дмитрием Семёновичем в минуту крайнего озарения.

- Палица! – вскричал он. – Вот она откуда! Это орудие защиты оставил впопыхах наш безвестный в кавычках «художник», скрывшись при нашем появлении. Очевидно, он посетил лагерь в тот момент, когда мы к нему подходили и, завидев издалека Лёшку, поспешил где-то спрятаться.

- Точно! – заявил Николай, озарённый той же догадкой. – И сейчас он где-нибудь поблизости, а мы стоим тут с тобой и в ус не дуем. Это же сенсация, Тимофей! Если сейчас здесь где-то присутствует представитель каменного века, так называемый пещерный человек, уже способный рисовать бизонов, мамонтов и охоту, то отчего ему не нарисовать с той же натуры все эти, производимые тут работы по рытью котлована?

И как бы подтверждая их внезапную догадку, заливистым и громким лаем зашёлся их верный пёс, едва не кидаясь в заросли кустарника между сосен и кедров.

Оба приятеля повернулись. Метнулась чья-то тень, послышалось грозное урчание, на поляну выскочило приземистое существо в накинутых на плечи шкурах, всё заросшее длинными всклокоченными и спутанными волосами, прижалось к дереву и наставило на Лёшку остро обтёсанное каменными орудиями копьё. Ноги были обмотаны теми же шкурами, глаза едва пробивались сквозь растрепанную бороду и усы, а сам волосатый тип походил скорее на уменьшенную копию гориллы, только с более светлой кожей. Надбровные дуги нависали над чёрными, как уголь глазами, ощерившийся в рыке рот был похож на бездонный зев с остатками жёлтых, острых не то зубов, не то клыков – разобрать было трудно. Само существо издавало непонятные, идущие, казалось, из утробы звуки, похожие на клокотание вскипевшего бульона: ни больше, ни меньше. Он тыкал копьём в собаку, и Николай, наконец, пришедший в себя, прикрикнул на Лёшку, отозвал к себе, затем поднял в приветствии руку и показал Тимофею сделать то же самое. Пёс нехотя отступил, пятясь задом, спрятался за ноги калмыка и оттуда благоразумно решил пару раз гавкнуть для острастки.

Только теперь незнакомец в шкурах смог рассмотреть незваных незнакомцев, а те в свою очередь вытаращились на него изумлёнными глазами. Такого индивида из прошедших тысячелетий они не видели ни разу в жизни. То, что перед ними предстал сейчас представитель каменноугольного века, они теперь не сомневались. А как ещё можно было охарактеризовать неведомое существо, облачённое в шкуры, с копьём в руке, в непонятной обувке, всё волосатое и издававшее тошнотворный запах разложения? Почти беззубый рот с жёлтыми передними зубами издавал гортанные звуки, совершенно не похожие ни на какое наречие планеты, а руки, непомерно длинные по отношению к туловищу, всё ещё потрясали копьём, готовые к защите, если снова бросится собака. Бедный неандерталец – так Николай и Тимофей негласно окрестили неведомое существо – был настолько напуган чуждым ему миром, что кроме защиты, очевидно, ни о чём другом не помышлял. Его, по всей видимости, выхватила из своего времени какая-то непонятная сила, закрутила в своей воронке, перенесла в иное пространство, выплюнула из себя, оставила у карьера, и пропала прочь, не дав, как следует прийти в себя. Сидел бедный малый у костра, коптил кусок убитого мамонта, разделывал шкуру с такими же сородичами, как вдруг, откуда не глядя, возник смерч, всосал в себя как пылесос, умчал в иную реальность и бросил на произвол судьбы. Сколько он здесь находился, путешественники не имели понятия. Однако рисунки говорили сами за себя. Бедный пришелец рисовал разработку котлована, очевидно, несколько дней питаясь всем, чем придётся и, испытав первичный шок от невиданных железных громадных насекомых, нашёл всё же в себе мужество запечатлеть увиденное. По ночам скрывался в кустах, спал на деревьях, а наутро начинал всё заново, благо бездушные механизмы не останавливали работу ни днём, ни ночью.

Таким вот образом и встретились представители двух различных миров.

Два пространства пересеклись между собой в точке геологических пластов таёжного массива близ реки Учур, поменялись на время местами, тем самым образовав парадокс временного континуума, дали возможность на краткий миг встретиться представителям двух различных эпох и, как бы спохватившись, вернулись на свои места, не дав путешественникам, как следует опомниться. Целый геологический пласт тайги съехал в сторону, рвануло бешеным напором ветра, снесло с ног обоих приятелей и собаку, крутануло на месте и тотчас взмыло вверх, обвалив на них кучи мусора, веток, и фрагментов почвы. Застыв в вышине на несколько секунд, вся громада геологических плит обрушилась на землю, сегмент целого участка леса с прилегающими болотами, ручьями и холмами, со всем живым биомом в радиусе нескольких сот квадратных метров завибрировал, вздыбился и опал, как низвергнувший водопад в пучину раскрывшейся бездны.

И тотчас всё стихло.

Прошло не менее минуты, прежде чем гавкнул испуганный Лёшка, затем послышался голос Николая, доносящийся из-под груды веток вперемежку с обвалившейся землёй.

- Жив, Тимофей?

- Жив, - откликнулся тот, едва выбираясь из груд мусора. Он кашлял и отплёвывался, только сейчас начиная приходить в себя. – Что это было? – прохрипел он с набитым грязью ртом.

- Очевидно всё та же переброска.

Калмык, едва держащийся на ногах, кряхтя и ругаясь, на чём свет стоит, выбирался из-под обвала, так же как и Ружин, приходя в себя после случившегося.

- Какая переброска? Как прежде?

- Думаю, да. Нас продолжает швырять из пространства в пространство, совершенно не считаясь с нашим мнением, - он снова смачно выругался. – Эти чертовые перемещения эпох, шайтан их возьми, происходят отчего-то именно тогда, когда мы находимся в радиусе их действия. Заметил?

Он присел на вывороченное из земли дерево, нервно достал трубку, подозвал перепуганного Лёшку и закурил. Тимофей примостился рядом, отряхивая одежду и вытряхивая из ботинок кучи сухой глины. Пёс забился под ноги.