Александр Зорич – Клад Стервятника (страница 52)

Я вздохнул. Что говорить, когда нечего говорить?

— Единственное мое желание — чтобы ты не бросал меня в терновник.

— Не понимать, — отрезал излом.

Ну, еще бы! Я сам этого Братца Кролика не понимал целых десять лет, покуда не увильнул аналогичным образом от компании гопников из соседней «коробки».

— Тогда я отдам тебе карту, а ты отпустишь меня. Согласен?

— Живым — нет, — медленно покачал высокой и продолговатой, как дыня, башкой излом. — Ты видеть путь. Ты знать. Вещь только одному. А ты умирать.

Мне на миг показалось, что сейчас он пожмет плечами, сочувственно вздохнет и похлопает меня по плечу своим длиннющим когтем:

— Извини, старик Трубач. Ничего личного.

Но он и вправду затеял меня кончить.

Ладно. Правду — так правду.

— Хорошо, — вздохнул я. — Больше всего на свете, мутант, мне сейчас хочется хорошенечко щелкнуть тебя по носу. Извини, старик, но очень хочется, аж рука зудит.

А что мне еще оставалось делать? Что я еще должен был сказать этой ходячей смерти с клешней марсианского богомола?

Пару мгновений я думал, что излом тоже хочет мне сказать что-то.

Потом он издал тихое шипение, и это было сродни вздоху очень тяжело, просто смертельно уставшего человека.

Мне даже показалось, что сейчас он повернется и уйдет. Растворится в каменных галереях, быстро, плавно и неслышно, как это умеет делать только он.

И когда я уже окончательно уверился в этой отчаянной надежде, безнадежной как слишком тонкая соломинка для слишком толстого утопающего, он снова посмотрел на меня в упор.

Два давно потухших уголька, в которых лишь на самом дне, в абсолютно нечеловеческой глубине, еще тлели крохотные искорки. Но это были искорки моей надежды, просто отраженные в нем, как два кусочка солнца в холодной жиже сливной бочки золотаря.

Когда он выпростал свою боевую конечность из складок плаща — я просто не успел уловить. Хотя, наверное, внутренне был готов уже ко всему.

Больше всего это похоже на то, что тебя протыкает насквозь ледяной кол. Протыкает за долю секунды, быстрее, чем мысль, и тут же начинает разрастаться в тебе горячими лепестками скрюченных пальцев излома.

Потом в твоей голове выключают свет, и все погружается в покой и тишину могильного мрака. Да канца…

Очнулся я от того, от чего не хотел бы очнуться, окажись я на небесах, ни за какие коврижки. При одной мысли, что и на том свете будут продолжаться эти темные коридоры из сырого кирпича, где бьются о каменный пол крупные капли радиоактивной жижи, мне стало дурно. Я жалобно застонал, перевернулся на бок, и меня вырвало.

По идее, вырвать-то должны были у меня — человеческое сердце, как утверждают бывалые бродяги Зоны, излюбленное лакомство излома. Поэтому они и бьют своей клешней прямо в грудь. Чтобы сподручней было вытаскивать наш романтический мускул.

Что-то из меня и впрямь торчало. Я слепо пошарил задеревеневшей рукой по груди и нащупал какие-то жесткие, царапающие пластины. И еще, кажется, лохмотья. Но больше всего меня озадачило, что все органы чувств, похоже, продолжали функционировать. Хотя и здорово сбросили обороты.

— По-моему, он только что сказал «обормоты», — раздался надо мной голос. Он звучал как из глубокого пустого бака для подогрева летом дождевой воды, куда я лазил в глубоком детстве.

— У нас что? Кажется… проблемы? — с трудом выдавил я. Слова вылезали из меня как ошметки зубной пасты из засохшего тюбика.

Последовало долгое молчание. После чего мужской голос, очень похожий на Гордеев, хрипло произнес:

— Ты попал в точку, Гоша. Ты — теперь наша главная проблема.

— Угу, — пробормотал я. Казалось бы, всего три буквы, а как же долго они выбираются изо рта!

Потом откуда-то сверху надвинулось Анкино лицо. Большое, одутловатое, как зеркальное отражение в елочном шаре. Мягкий носовой платок вытер мне губы, оставив запах свежести и прозрачных духов.

Процедура мне понравилась. Но пора было уже прояснить кое-какие ключевые моменты.

— А почему я… жив?.. До сих пор… — осведомился я, и впрямь весьма озадаченный этим обстоятельством.

— Это действительно очень странно, — буркнул Гордей. — Но, похоже…

Он бесцеремонно потянул что-то из меня — ну вот, кажется, теперь-то пришел черед и сердца! — и продемонстрировал знакомый до боли планшет.

— Видишь? И совсем не больно.

Тут он загнул: боли было предостаточно. Грудь под картой болела отчаянно и, наверное, уже превратилась в один сплошной синяк. Поэтому я счел, что теперь можно слегка расслабиться и немного постонать.

— Мы тебя уже осмотрели, ребра и грудь целы, — безжалостно заметил Гордей. — Думаю, все до свадьбы заживет.

— Тогда лучше… убейте сразу, — прошептал я, чувствуя, как губы склеиваются после каждого выпущенного звука, будто два леденца. — Терпеть это всю жизнь…

Я попробовал махнуть рукой, но вместо этого лишь шевельнул указательным пальцем. Ладно, тоже какой-никакой, но прогресс.

— Скажи спасибо ей, — сурово ответил Гордей. И помахал перед моим носом планшетом.

Непромокаемый пластик был разорван в клочья, но карта Стервятника выглядела целой и невредимой. Впрочем, я уже догадывался об этом и без визуальных доказательств.

— Это она спасла меня? — слабо проговорил я.

Гордей кивнул.

— Мама… — прошептал я.

— Мне это оч-чень не нравится, — тихо сказала Анка очкарику. — Что ты об этом думаешь?

— Думаю, у нашего хоббитца в гардеробе мифриловая кольчужка, — ответил Гордей. — Такая, что выдержала даже прямое попадание боевой конечности излома.

Я завозился, устраиваясь поудобней, и тупая боль вновь пронизала левую сторону тела от плеча до пояса.

— А ты сам что думаешь? — ухмыльнулся очкарик, с любопытством разглядывая карту. На ней и вправду не было ни одной дыры.

— Коротка… кольчужка-то, — прокряхтел я по возможности жалобней. Но видимого сочувствия от напарников вновь не добился.

— Подняться можешь? — безжалостно поторопил меня Гордей.

— Придется. С вами… инквизиторами… и поболеть-то… как следует…

— Пол холодный, простудишься, — участливо сказала Анка.

Я едва не застонал вновь. На этот раз от горькой обиды на судьбу, которая подсунула мне таких бессердечных, черствых напарников. Да представляют ли они хоть капельку, что значит — попасть под изломовский хук с правой?

Мне не составило большого труда подняться — Гордей был прав насчет свадьбы, но стоять прямо пока что не получалось. Пришлось опереться о стену, стараясь не задеть поверженное тело противника. Возле моих ног темнела длинная бесформенная куча.

Гордей с Анкой направили фонари на пол, и мне удалось рассмотреть, как на самом деле выглядит поверженная смерть.

Я смотрел на тело излома, распростертое на каменном полу, с раскинутыми, как черные крылья, полами длинного плаща. Правая клешня мутанта, его знаменитая боевая конечность, была размозжена до второго сустава из четырех имеющихся.

Честно сказать, мало кому из сталкеров и гораздо покруче меня довелось повидать на своем веку такую картину. Градус в чем-то был прав: изломы становятся редкими, очень редкими. Вымирают? Сидят где-нибудь в укромном уголке и в очередной раз мутируют, аккумулируя энергию? А потом из подвалов и трещин вылезут такие твари, что прежние изломы покажутся на их фоне всего лишь безобидными «однорукими бандитами»?

Как-то в минуту откровения Комбат признался мне, что не прочь в один прекрасный день притащить к его приятелю с Янтарного, Трофиму, такую зверюгу — мутанюгу.

— Лучше, конечно, живого, — размышлял вслух Комбат за бутылочкой-другой пенного. — Но в крайнем случае можно ему и лапу выломать. Ту самую, которой они людей дерут. Трофим покумекает над ней, поразмыслит и, глядишь, соорудит на ее принципе какой-нибудь шагающий экскаватор. Неплохо, а? Мне, естественно, деньжат, ему — слава и известность. Как считаешь?

Я считал, что если Трофим и станет чего мастерить по изломовскому принципу, то это, скорее всего, будет другой излом. Только еще более сильный, злющий, и клешня у него будет доставать до второго этажа. Аккурат до крыши моей избушки.

Поэтому я промолчал. Комбат — человек, конечно, умный, заслуженный и уважением среди сталкеров пользуется по всему Периметру не зря. А вот простых вещей не понимает. Ну нет у этих ученых совести. Кончилась она у них, так и не начавшись.

Стоит только заглянуть в их глаза, скрытые толстыми и тонкими стеклами очков, не важно, и ты увидишь там все: голодные студенческие годы, ночную зубрежку вместо похода на дискотеку, первый облом с девчонкой, которая предпочла тебе более крутого и упакованного мэна; облом, который очень скоро превратится в твою системную ошибку. А потом сватовство к дочке шефа, своя лаборатория и снова карьеризм, угодничество, пихание во все стороны острыми локтями.

Говорят, талант себе дорогу всегда найдет? Фигня, у таланта должны быть твердые колени и острые локти. Одним, кто послабее, будешь наподдавать коленом под зад. Других, понапористей, отпихивать локтями, расчищая дорогу к кандидатской, докторской, гранту, Госпремии. А там, глядишь, и Нобелевкой запахнет.

И за всем этим — хищные, упорные, жаждущие глаза, скрытые толстыми и тонкими стеклами, под которыми — безумная жажда успеха, яростное стремление к социальному реваншу. И одиночество. Они все к старости становятся страшно одинокими, эти ученые старики, бывшие товарищи доценты с кандидатами. А теперь — академики и профессора с козлиными голосами, сорванными на научных дискуссиях, и холодными сердцами, доверяющими лишь конечным результатам и спокойно принимающими как естественную убыль данные статистических погрешностей.