Александр Золототрубов – След торпеды (страница 83)
Но война, Надюша, все еще идет, и я буду биться с врагом до последней капли крови. Ты можешь быть за меня спокойна.
Завтра снова уходим в море. Вернусь — сразу же напишу. Я прошу тебя, Надюша, побереги себя и наших сыновей. Очень я тебя прошу. Будь здорова. Твой Андрей».
«Милая моя Надюша!
Наконец-то могу тебе написать. Ты, видно, гадаешь, что такое со мной случилось, почему так долго нет вестей? Ничего страшного. Днем 15 июля в море, когда мы сопровождали караван судов и транспортов, налетели гитлеровские стервятники и стали нас бомбить. Два «юнкерса» мы сбили. Одна бомба все же угодила в корабль. Загорелась надстройка на корме, где находились глубинные бомбы и мины. Я кинулся туда стал сбрасывать все это в море, чтобы не взорвались от огня. На мне загорелась одежда, но ребята быстро загасили. В эту минуту, Надюша, я не думал о смерти. Клянусь тебе, дорогая, не думал.
…Взрыва не слышал. Осколок бомбы угодил мне в правое плечо, малость оглушило… Попал я в госпиталь. И вот там, Надюша, я впервые подумал о том, что могу вас потерять. На всякий случай попросил у сестры листок бумаги и хотел было написать для тебя несколько строк, но доктор — седой как лунь майор, между прочим, откуда-то с Дона, поглядел на меня с улыбкой. Ты, говорит, морячок, через месяц вернешься на корабль. Я, говорит, латать тебя глубоко не стану, так, слегка… Долго лежал в госпитале. А теперь уже на родном корабле. Не волнуйся, у меня все зажило.
А как там вы? Что слышно о твоем отце, где, на каком он фронте сражается? Черкни пару строк. Целуй за меня детишек».
«Милая моя Надюша!
Сегодня получил письмо, и не верится, что твой отец погиб в бою на Днепре. Человек он храбрый, но я и не предполагал, что может погибнуть на родной земле. Он как-то писал мне, что мечтает бить фашистов на их территории. Ох как он мечтал! Он люто ненавидел врага и делал все, чтобы уничтожить как можно больше фашистов… Я знаю, тебе сейчас горько! Но возьми себя в руки, потому как у тебя двое малышей. У каждого из нас сейчас есть свое горе, но наши руки не устанут бить врага. Я обещаю тебе, Надюша, что сумею отомстить гитлеровцам за смерть твоего отца.
Что и говорить, тяжкое горе, оно мне обожгло все внутри, ненависти к врагам прибавило. Клянусь тебе, что я отомщу за твоего отца.
Ты сердишься, что я долго не писал. Верно, не писал, но вины в этом моей нет: мы были в Америке, там получали катера. Что тебе сказать об Америке? Рядовые американцы относились к нам хорошо. К причалу, где стояли наши катера, готовясь к переходу через океан (кстати, Надюша, американцы были поражены, узнав, что мы поведем катера своим ходом через океан, да еще осенью; разве понять им наш советский характер!), приходили люди, они приносили различные вещи, просили взять их в подарок «храбрым русским солдатам». Мне девушка американка подарила зажигалку и сказала: «Рус карош, рус, бей Гитлер!» Ей лет двадцать, и она понимает, что только мы, советские люди, разобьем Гитлера.
Сама видишь, что сорок третий год принес нам немало замечательных побед на всех фронтах. Чего мне хочется, так это дожить до Победы. Хоть одним глазком увидеть бы своих сыновей. Небось на меня похожи, да? Я знаешь тут о чем подумал? Если со мной какая беда случится, то не падай духом. Советское государство поможет тебе воспитать детей. Но я останусь живой и вернусь домой…»
«Милая моя Надюша!
Уже наступил декабрь, а там не за горами и Новый 1944 год. Три года войны. Я постарел малость, на висках седин прибавилось. Знала бы ты, как тоскую по детям. Я же не видел их, кроме как на фотокарточке. Ты счастливая, что держишь их на руках, кормишь, они всегда с тобой, ты видишь их улыбки, слышишь милые голоса, а я лишен всего этого. Если бы мне дали самое опасное задание и сказали, мол, выполни его, тогда поедешь домой на сутки, я бы немедленно пошел. Помнишь, у Шиллера: верная любовь помогает переносить все тяжести. Это правда, я испытал на себе.
Поеду ли я еще в Америку? Нет, не поеду. Наши союзники ведут себя неприлично, они срывают военные поставки. Адмирал Головко говорил нам, что в этом году (1943) отправка военных грузов северным путем из Англии почему-то и без того резко сократилась. Вчера, 2 декабря, к нам в Кольский залив прибыл союзный конвой: пять транспортов, один танкер и восемь миноносцев. И это после восьмимесячного перерыва! Хоть мы и в дружбе с американцами да англичанами, но скажу тебе прямо: капиталисты остаются капиталистами. Как ни ряди волка в овечью шкуру, он остается волком. Жаль им, видно, что мы бьем Гитлера, вот и тормозят с военными поставками. Словом, они проявляют к нам лицемерие.
А трусы эти англичане невероятные! Когда их корабли подошли к острову Кильдин, там стоял густой туман. И что же? Их адмирал Фрэзер, командующий Британским флотом, срочно шлет депешу нашему адмиралу Головко, мол, дайте, господа русские, лоцманов, а то без них мы отказываемся идти в Кольский залив. Хорош гусь, а? А ты знаешь, что этот самый Фрэзер осенью 1918 года был в России и вместе с генералом Денстервиллем на Каспии воевал против Красной Армии? Он даже угодил в тюрьму. Сама понимаешь, доброты от такого союзничка не жди!
Ладно, хватит об этом. Я лишь хочу, чтобы ты, все мои земляки там, в тылу, не очень-то молились богу за этих американцев да англичан. На копейку помогут, а на рубль шуметь будут…
Ты только не плачь, Надюша. Я ведь всегда пишу тебе правду, только правду. Я очень люблю тебя, и эта любовь помогает мне бить врага, переносить все невзгоды…»
А это письмо длинное, видно, писал его отец в море.
«Милая моя Надюша!
Все эти дни чисто и светло было у меня на душе, и сердце не ныло. А сегодня — беда… Ты помнишь, на нашей свадьбе был Вася Окунев, мой товарищ по флоту? Тут, на Севере, он командовал «Алмазом». Он ко раз говорил, что любит свой корабль, что даже слышит, как стонет он во время шторма. Помнишь, когда мы провожали тебя на поезд, он сказал в шутку, что прощается с тобой навсегда. Ты еще смеялась, просила его рассказать что-нибудь забавное, приглашала его в гости. Теперь, Надюша, нет капитан-лейтенанта Окунева. Погиб. Вражеская лодка торпедировала корабль, и Окунев вместе с ним ушел на дно. В честь героев на корабле мы приспустили флаг…
Те, кто остался в живых, рассказывали, что по советскому сторожевику фашисты выпустили две торпеды. Когда корабль стал тонуть, неподалеку всплыла фашистская подводная лодка. В надводном положении она прошла полным ходом. Гитлеровцы даже не попытались спасти людей, потому что они изверги, а не люди. Потом уже, в базе, когда с нами беседовал командующий флотом адмирал Арсений Григорьевич Головко, он сказал о командире «Алмаза» так: «Этот моряк был с сердцем Данко. Он так любил свой корабль, что даже в самые опасные минуты не покинул его». Надюша, я горжусь, что у меня был такой друг. Если мне суждено будет вернуться домой живым, то я обязательно поеду на родину Васи Окунева и расскажу его родным, как он погиб…
Надюша, мы уже подходим к вражескому берегу, будем высаживать отряд разведчиков. Море рычит за бортом, ночь глухая и темная. Только бы не заметили нас. Мы уже не раз ходили в тыл врага, и все обходилось благополучно. Так будет и в этот раз…»
Марков вдруг почувствовал тяжесть во всем теле и больше не мог читать письма. Но что это? Он взял клочок бумаги, и на нем карандашом было написано:
«Наш корабль бомбили «юнкерсы». Я был ранен в ногу. Лежу в лазарете. Со мной тут боцман Колосов, он достал где-то молока, напоил меня. Рана уже заживает, скоро снова уйдем в море…»
— Втерся к отцу в доверие, а потом убил его, — вслух произнес капитан 3-го ранга и, растревоженный, заходил по каюте.
Пожелтевшие листки… Они вобрали в себя героическую жизнь.
— А я к вам, — в каюту вошел комбриг Громов. Садясь в кресло, он кивнул Маркову: — Письма отца? Вы считали его пропавшим без вести, а он — герой!.. — Громов сделал паузу. — Вот что, Игорь Андреевич, вам надо срочно ехать в Москву.
— В Москву? — удивился капитан 3-го ранга.
— Да. Вас и штурмана вызывает товарищ Егоров. Вы ему очень нужны в связи с задержанием нарушителя и атакой подводной лодки. И еще, — капитан 1-го ранга спросил: — У вас был капитан Тарасов?
— Был. Он передал мне письма отца, — тихо отозвался Марков.
— По этому делу и вам надлежит быть там. Сдайте дела помощнику и сегодня же вечером вылетайте в Москву. А теперь покажите, пожалуйста, фотокарточку вашего отца.
В Москве лил густой дождь. Марков весь промок, пока добрался к площади Дзержинского. Перед отъездом на Север он собирался побывать на Красной площади, сходить в Большой театр. Но капитан 1-го ранга Егоров сказал, что вряд ли у него для этого найдется свободное время. «Вы еще нужны адмиралу», — строго добавил он.
И действительно, после совещания, на котором во всех деталях был обсужден эпизод с чужой подводной лодкой, генерал пригласил к себе в кабинет Маркова и лейтенанта Руднева. Здесь был также адмирал. Марков где-то встречался с ним. И вдруг вспомнил — так ведь адмирал был на «Алмазе» в роли посредника! Может, подойти и поздороваться? Но адмирал сам подошел к нему, пожал руку. Спросил, как поживает капитан-лейтенант Лысенков.