Александр Золототрубов – След торпеды (страница 77)
— Нет, нет, тут другое, — поспешно ответила она, волнуясь.
Марков предложил ей пройтись вдоль причала. Она согласилась. И как-то сам по себе у них завязался душевный разговор. Света рассказала о себе, призналась, что очень любит Юру. А вот он ведет себя как мальчишка. В воскресенье ему звонил отец, а он даже трубку не взял.
— Пришлось мне солгать, что его нет дома. А теперь вот каюсь, к вам пришла, — она сказала это с дрожью в голосе, — Поговорите с Юрой, а? Зачем так родных обижать?..
Вспомнив это, Марков подошел к матросу, чувствуя тупую боль в сердце.
— Ты вот что, акустик… Напиши домой. Хотя бы напиши не как своему отчиму, а как ветерану, герою войны. Сделаешь, да?
— Может, и сделаю… — с хрипотцой в голосе отозвался Егоров.
Он взял гитару и хотел было подняться в кубрик, даже шагнул к трапу, но вернулся, положил ее в угол и поднял скомканную листовку. Присел к столу, разгладил ее и стал читать. Действительно, в листовке рассказывалось о мотористе торпедного катера мичмане Михаиле Егорове. Листовка была датирована июнем сорок третьего года и заканчивалась такими словами:
«Товарищи моряки! Равняйтесь на героев войны, таких, как мичман Михаил Егоров. Рискуя своей жизнью, он спас корабль, был ранен, но боевой пост не покинул. Слава ему, бесстрашному и отважному!..»
«Вот тебе и отчим, — подумал матрос. — А мне не рассказывал об этом. Надо сходить в музей флота, сфотографировать листовку и послать ему. Может, он ее и не видел».
Наверху звякнул люк, и в проеме показался мичман Капица. Матрос мигом спрятал листовку. Мичман спустился в пост, хитровато сощурил глаза:
— Зачем приходил командир?
— Так… — уклонился матрос от прямого ответа. — Со мной беседовал…
— О чем, если не секрет?
— О том же, товарищ мичман…
— Я вас не понял.
— Командир сказал, что в дозоре ставить меня на вахту не будет.
— Так, так. — Мичман помолчал, потом собрался уходить. — Я пойду к замполиту, потолкую с ним. А гитару — Капица строго посмотрел на матроса. — Чтоб ее тут не было! Убрать…
Разговор с матросом Егоровым терзал Маркова. Он встал, прошелся по каюте. Как же тебя, голубчик, ставить на вахту, если ты можешь подвести? Нет, хоть и не уважаешь ты меня, но от своего я не отступлюсь. Мичману, кажется, тоже надо всыпать, что не требует от тебя по всей строгости. Ишь ты, музыкант! — Марков посмотрел на часы. — Хочет на берег — пусть идет. Акустика я найду на другом корабле».
— Вы отдыхаете, Игорь Андреевич? — раздался за дверью чей-то голос. Дверь чуть приоткрылась, и Марков увидел боцмана.
— Заходите.
Боцман неуклюже одернул китель, тронул ладонью усы и заговорил о том, что надо бы подписать документы на получение имущества:
— Пора красить каюты. Белила не получены. Кончился пеньковый трос…
— А что у вас утром было с матросом Егоровым? — прервал боцмана командир.
— Да так… — смутился боцман.
— Ну?
Боцман сказал, что матрос взял лак для боевого поста, а сам покрыл им гитару.
— Опять гитара? — Марков едва не выругался.
— Хотел вам доложить… — боцман покосился на командира и отвел взгляд в сторону. — Потом раздумал. Девушка у него, товарищ командир, славная. Все бросила в Питере и к нему приехала… — И неожиданно спросил: — Матрос Егоров уходит на берег?
— Возможно, уйдет!
— Жаль…
— Странно! — воскликнул Марков. — Почему — жаль?
— Он хорошо рисует. Вам понравилось, как отделана кают-компания?
— Ничего, со вкусом…
— Так это он красил. И чайку белокрылую нарисовал.
Командир резко отрубил:
— Нам, боцман, нужны в первую очередь мастера своего дела! Документы с вами? Давайте сюда. — Марков поставил подпись, печать и вернул бумаги боцману. — Завтра получить имущество на складе вы не сможете…
— В море? — насторожился боцман.
— Сам еще не знаю…
Боцман ушел. Марков взял вахтенный журнал и стал его листать. За дверью послышались чьи-то шаги. Кто-то подошел к его каюте и остановился. Марков встал, открыл дверь. Перед ним стоял матрос Егоров.
— Разрешите, товарищ командир? — спросил он тихим, безропотным голосом, будто и не было у него с командиром разговора.
— Заходи, герой! — с усмешкой бросил Марков. — Где докладная, написали?
Матрос вошел в каюту, подождал, когда командир сел на свое место, потом хмуро бросил:
— Не написал.
— Почему? — в голосе командира прозвучал упрек.
— Раздумал.
— А я не раздумал, — откровенно сказал Марков. — Хватит. Я вашими штучками сыт по горло. Да, сыт. Морская граница, Егоров, никому не прощает слабостей. Нет, не прощает. У нас и в мирные дни бывают поединки! Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за вашей оплошности. Не хочу и не имею права! Почему вы такой?
— Какой? — в глазах матроса блеснул недобрый огонек.
— Равнодушный! И девушке голову замутили… Кстати, у меня был разговор с вашим отчимом. Он просил меня побеседовать с вами насчет Светы. Рано вам семьей обзаводиться. Жить Свете здесь, видно, тяжело. Вы — в море, она — одна. К чему все это?
— Действительно… — произнес Егоров с иронией.
— Вот-вот, — подхватил Марков. — Убедите Свету, чтобы она уехала домой, к матери. После службы о любви надо думать. Я тоже не сразу женился.
— Долго выбирали невесту? — спросил матрос.
— Да нет, просто некогда было. Не мог я делить любовь между девушкой и границей. Служба — долг. А долг надо выполнять.
— Совершенно верно, товарищ командир. Долг — дело святое, его нельзя делить с друзьями, его надо самому нести.
Помолчали. Потом командир сказал:
— Если не уйдем ночью в дозор, я отпущу вас на берег. Пожалуйста, поговорите со Светой. Надо ей уехать домой.
— Поздно, — отрубил матрос.
— Почему?
— У нас будет ребенок…
— Да вы что? — растерялся Марков. — Как… Да вы что?.. Мать знает?
— Нет.
— А отчим?
— И ему не писал.
— Обидятся…
— Я этого не боюсь. Я даже рад, что у меня будет малыш…
Марков слушал Егорова, а сам думал: «Мне о ребенке сказал, а не замполиту. Значит, и я что-то значу для него». Ему хотелось сказать, что Света, судя по всему, добрая, очень к нему привязана и это надо ценить. Однако Марков строго заметил: