Александр Золототрубов – Курская битва. Огненная дуга (страница 44)

В окоп, где стояло орудие, спрыгнул командир огневого взвода старший лейтенант Фёдор Кошкин. Был он широк в плечах, лицо открытое, волевое, глаза, подчёркнутые синевой, горели яркими лучиками.

— Танки видишь, старшина? — раздражённо спросил он.

— Не слепой, — сдержанно отозвался Шпак.

— Тогда почему твоё орудие молчит?

— Жду, когда танки подойдут ближе, чтобы бить прямой наводкой.

Командир огневого взвода Кошкин предупредил Шпака, что немцы наверняка нанесут удар в стык между двумя стрелковыми дивизиями и в образовавшуюся брешь бросят мотопехоту.

— Ваше орудие стоит на их пути, — сдержанно промолвил Кошкин, и Шпак понял, что старший лейтенант не на шутку встревожен.

— На моём рубеже не пройдёт и полевая мышь, не то что танк, — бодро заявил Шпак, улыбаясь кончиками губ. — Уж поверьте, не ради красного словца сказываю. Если что — сам встану за пушку! — После короткой паузы, передохнув, он добавил: — Мне звонил командир полка, спрашивал, как себя чувствует капитан Кольцов. А потом он заговорил о вас, что будете временно командиром батареи. Это правда?

— Да! — подтвердил Кошкин. — И я дал своё согласие. Конечно, тяжко мне будет, но я так считаю: или грудь в крестах, или голова в кустах! — И он легко, по-девичьи, рассмеялся.

Шпак не знал, как долго станет длиться бой, но его, как и Кошкина, заботило одно — выстоять, чего бы это ни стоило. Это не так много, но и не так мало. Боялся тоже одного — только бы шальная пуля или осколок не сразили его.

Он уже привык к фронтовой жизни, полной тревог и опасностей. И предстоящую фашистскую танковую атаку он воспринимал как самое обычное дело и особого волнения не испытывал. Беспокоило другое: в расчёте молодые ребята, лишь один ефрейтор Игнат Рябов побывал в боях под Москвой и Сталинградом, хорошо проявил себя, даже получил медаль «За отвагу». Сергей Буряк наводчик подготовленный, но как он поведёт себя в бою, не сдадут ли у парня нервы?..

Протяжный гул двигателей уже доносился в окопы, значит, танки подошли ближе. Шпак выглянул из-за бруствера. Кажется, что до броневых машин рукой подать. «Пора...» — молнией пронеслось в голове старшины, и он звонко скомандовал:

— По фашистам осколочным — огонь!..

Орудие плеснуло жарким огнём, а звук от выстрела заглушил окрест все другие шумы, в ушах — звон. Старшина увидел, как из казённика[17] вылетела дымящаяся гильза и со звоном упала на железный лафет пушки. И тут же Шпак перевёл взгляд на поле. Передний танк обдало огнём и дымом, он словно на что-то наскочил и замер на месте. Но вот дым рассеялся, и бойцы увидели, что он стал крутиться, как подбитая в крыло птица, а башня его вращалась, словно в лихорадке.

— Поджарили фрица паршивого! — воскликнул старшина. Он крикнул наводчику: — Бери на прицел второй танк!.. Да поживее!..

Но заряжающий почему-то замялся: он никак не мог подать в казённик очередной снаряд, что-то ему мешало.

— Рябов, снаряд... Чего ждёшь? — только и выдавил из себя Шпак.

В один прыжок он подскочил к бойцу, чтобы помочь ему, но Рябов уже сам дослал снаряд и с виноватым видом посмотрел на старшину.

— Рукав гимнастёрки зацепился за рукоятку замка, — объяснил он.

— Огонь! — скомандовал старшина.

Но что это? Шпак до боли сцепил губы — промах!

Второй танк легко обошёл подбитого «тигра», на мгновение остановился и пальнул из своего орудия. Снаряд разорвался на бруствере, метрах в пяти от ровика, где находилась пушка старшины. Слышно было, как осколки от снаряда звонко ударили в орудийный щит, а взрывная волна положила всех на горячую землю. Первое, что увидел Шпак, когда поднялся с земли, — подносчик снарядов Иван Волков корчился неподалёку от орудия, чуть дальше от него на траве лежал Рябов и стонал.

— Расчёт, к орудию! — гаркнул во весь голос старшина.

Но к пушке подскочил лишь наводчик Буряк. Он крутил головой и стряхивал с себя пыль и прилипшую к гимнастёрке землю. Шпак подошёл к Волкову и перевернул его на спину. На побледневшем лице бойца была кровь. Открыв глаза, он застонал, хватаясь рукой за плечо. И сам он был не свой, что-то бормотал себе под нос, но разобрать слова Шпак не мог. Наконец Иван отчётливо произнёс:

— Болит плечо, как будто кто-то вогнал в него иголку, а в голове шум...

— Лёгкая контузия, — успокоил его Шпак. — Это пройдёт. Давай к орудию!..

А заряжающий Игнат Рябов всё ещё лежал на земле, у ящика со снарядами. Старшина помог ему подняться.

— Ты что, ранен? — спросил он.

— Взрывная волна бросила на бруствер, и я зашибся малость... — пояснил заряжающий, но к пушке подошёл...

Бой разгорелся упорный. Расчёт старшины Шпака уничтожил три танка, четвёртый шёл прямо на их орудие, но неожиданно свернул в сторону, и снаряд, выпущенный из пушки, пролетел мимо.

— Вот сволочь, ушёл! — беззлобно выругался командир расчёта.

А пятая броневая машина, выскочив из-за догоравшего «тигра», рванула прямиком на артиллеристов, стремясь гусеницами смять орудие и уничтожить его расчёт.

— Погоди, стервец, я тебя сейчас поджарю! — крикнул Шпак.

Он схватил бутылку с зажигательной смесью, пробежал по окопу несколько шагов и затаился. Многотонный танк с грохотом взобрался на бруствер, перелез через узкий окоп, где сидел Шпак. В последний момент старшина увидел чёрное днище танка, и когда он отъехал подальше, Шпак ловко швырнул в него бутылку. Она глухо разбилась о броню, и танк вмиг охватило пламя. Люк открылся, из него стали выскакивать немцы в чёрных комбинезонах и что-то орать на своём языке. Из соседнего окопа по ним открыли стрельбу и пулемёта наши пехотинцы. Трое немцев упали замертво, а четвёртый наполовину вылез из люка, и его сразила пуля.

Танки не прошли, они повернули обратно.

После того как утихла стрельба, к Шпаку подошёл старший лейтенант Кошкин и коротко изрёк:

— Как прошёл бой, потери есть?

Шпак доложил, что вражеские танки на его рубеже не прошли, хотя пытались; расчёт уничтожил четыре танка из орудия, а пятого подожгли бутылкой с горючей смесью; есть потери — ранен в плечо подносчик снарядов рядовой Волков. Сейчас он находится в санчасти, где ему оказывают помощь.

— Да, твои ребята герои, Василий Иванович, — тепло произнёс Кошкин. — Тех бойцов, кто особенно отличился, представь к наградам — так распорядился командир дивизиона майор Белозёров.

— Такие люди есть, — промолвил старшина. — Я напишу на них реляции, кто и в чём отличился в бою, и принесу вам. Вы будете в блиндаже?

— Да, — весело бросил Кошкин. — Только не тяни с этим.

Кошкин ушёл. А Шпак лишь сейчас заметил, что к нему подошёл заряжающий Игнат Рябов.

— Что, навели порядок в ровике? — спросил старшина.

— Всё, что требовалось, расчёт сделал. — Рябов стал перечислять: — Комья земли убраны, осколков набралось целая каска, ящики со снарядами закрыты...

— Пушка цела? — сердито вскинул голову Шпак.

Он нахмурил брови и, чуть помедлив, бросил упрёк: — Ты нас чуть не подвёл.

«Всё ещё злится старшина, что заминка вышла во время стрельбы из орудия», — грустно подумал ефрейтор, а вслух промолвил:

— Пушка цела, правда, на щитке вмятина от осколка. А как её убрать, ещё не придумал. — Он смотрел на Шпака, и губы его улыбались.

— Ты чего это? — растерянно спросил старшина.

— Ловко вы бутылочку в танк бросили, немец вмиг запылал. — Рябов с огорчением и досадой добавил: — А я как есть растерялся, не сразу сообразил, что делать. Орудие-то сразу не повернёшь, а фашист уже пересёк окоп и уходил...

Шпак устало повёл бровями.

— Не беда, Игнат, ещё научишься...

— Что-то долго нет Волкова, — посетовал Рябов. — А может, его положили на лечение? — угрюмо добавил он.

— Ему надо в санчасти отлежаться: рана хоть и не опасная, но её следует лечить, — рассудил старшина. Он встал. — Вот что, Рябов: ты остаёшься в расчёте за меня, а я схожу в санчасть. Может, Волкову нужна ещё какая-то помощь.

— Привет ему от всех нас передайте, — попросил Рябов.

Шпак вернулся из санчасти повеселевшим, это заметил даже командир управления батареи лейтенант Семён Жаров.

— Что, твой Волков пошёл на поправку? — спросил он, глядя на старшину серыми выразительными глазами.

У Жарова были тонкие, как у девушки, брови, и бойцы иногда отпускали шутки в его адрес, чего он не терпел и был в обиде на тех артиллеристов, кто это делал. Шпак его уважал и не позволял ни себе, ни своим подчинённым подобных вольностей.

— Да, моему Волкову, как вы, Семён Юрьевич, изволили выразиться, стало лучше, — усмехнувшись, промолвил Шпак. — Плечо у него заживает, и через неделю он будет свеж как огурчик. А вот у Кольцова, нашего бывшего командира батареи, ранение посерьёзнее, и поправится он не скоро. — Старшина взглянул на Жарова. — А у вас что-то есть ко мне?

— Есть, Василий Иванович, — качнул головой лейтенант. — Когда тебя в блиндаже не было, звонил инструктор политотдела майор Лавров. Он приедет к нам к пяти часам вечера, просил передать, чтобы ты был на месте.

— Что ему надо? — не понял Шпак, а про себя чертыхнулся: «К пяти часам я обещал подойти в санчасть к Марии — что теперь делать? Нужно её предупредить, не то ещё обидится».

— Лавров хочет встретиться с расчётом орудия, поговорить с бойцами, как прошёл недавний бой, есть ли у них какие-либо предложения на этот счёт. — Жаров достал пачку трофейных немецких сигарет, сам закурил и угостил старшину. — У Лаврова есть что-то важное и к тебе, Василий Иванович, а вот что — он мне так и не сообщил. Сказал лишь, что ему начальник политотдела дал задание написать листовку о героических действиях артиллеристов батареи. Так что не подведи меня, старшина.