Александр Зимовец – Реликварий (страница 25)

— То есть, умереть? — переспросила Софья.

— То есть, жить вечно, — ответил Кайрон. — Впрочем, это в некотором смысле одно и то же.

На несколько мгновений над столом повисла гнетущая тишина. Софья жевала уже не первое печенье — тарелка перед ней почти опустела. Герман взял с тарелки кусочек сыра, положил в рот. Тот был на его вкус слишком соленым.

— Как мы найдем вашу дочь? — спросил он.

— Я помогу вам. Дам вам нить, которая поможет вам найти ее в городе. Вот только учтите, что это ничего не даст, если никто из вас окажется не готов к… слиянию с камнем.

— Я не могу обещать, что кто-то из нас окажется к этому готов, — Герман почувствовал, как по его телу прошла дрожь. Слиться с камнем… возродиться в мире эфирных потоков… к такому его на юридическом факультете однозначно не готовили. Например, как там, в мире эфирных потоков, по части женского общество? Что-то подсказывало ему, что негусто. И что вообще, в целом, ему не очень-то хочется в этот мир погружаться. А заставлять это делать Софью? Или еще кого-то из членов экспедиции?

— Никто не знает в точности, к чему он готов, — ответил Кайрон, удовлетворенно кивнув. — В нынешнем отчаянном положении я рад и тому, что вы сходу не отказались.

Глава четырнадцатая, в которой приходится заглянуть в бездну

— Я не очень-то доверяю ему, — проговорила Софья задумчиво. — Но, боюсь, выбора у нас нет.

Они поднимались по темной лестнице в доме Кайрона. Герман держал в руках зажженную свечу, и ее свет вырывал из мрака фрески на стенах, похожие на те, что они видели в зале неподалеку от входа.

Изломанные силуэты эльфов, чем-то напоминали рисунки на старинных греческих вазах. Здесь, на лестнице изображен был процесс строительства башни: одни фигуры стоили ее физически: несли камни, возводили леса, поднимали колонны. Другие в это время напитывали строение магией — или, может быть, молились. Чем выше они поднимались, тем светлее становились картины, а башня — выше.

Кайрон предложил им провести остаток ночи в его доме, и они, слегка поколебавшись, приняли приглашение. Отправляться на поиски прямо среди ночи хозяин дома отсоветовал. По его словам, это было бы слишком опасно.

Софья сходила и проверила, как чувствует себя поручик Бромберг, все еще лежавший, словно зачарованный принц, в заднем отсеке машины гнома. Состояние поручика на вид не изменилось: он дышал, сердце билось, но никаких признаков того, что сознание к нему возвращается, не наблюдалось. Не разбираясь ни в медицине, ни в целительской магии, Софья решила, что его лучше пока оставить, как есть, и Герман с ней согласился.

Отведенная им комната находилась на самом верху, отделенная длинным коридором от комнаты Кайрона, в которой и горел тот самый огонь, что привлек их внимание.

В спальне на стенах тоже были фрески, но здесь они носили совершенно явственный эротический характер. Пожалуй, даже натуралистический. На одной из них, например, была изображена эльфийка, разом ублажавшая троих кавалеров, причем то, как именно ей это удавалось, прорисовано было во всех самых смелых подробностях. Герман даже залюбовался немного и отвлекся только когда поймал взгляд Софьи — очень смущенный.

— Эм… искусство, — произнес он принужденно. — Видите ли, эльфийская культура чужда светским условностям.

— Спасибо, я знаю, — ответила Софья. — Я знакома с эльфийской культурой в самых разных ее аспектах, включая и этот.

— В самом деле?

— Конечно. Я, например, прочла трактат «Четыреста ночей», где описывается жизнь знаменитой королевской наложницы Этиль, а точнее — ее ночи, проведенные с принцем и вельможами, и то, как именно ей удавалось дарить каждому из них истинное наслаждение.

— Хм… — проговорил Герман, для которого образ Софьи после этого признания заиграл некоторыми новыми красками. — И что же… было познавательно?

— Разумеется. Кстати, вы знали, что наши экстатисты немало мотивов позаимствовали именно из эльфийской эротической поэзии?

В ее голосе послышалось что-то, неуловимо напоминающее Викторию. И как это он раньше в ней ничего такого не замечал? Или это… начинающееся действие пыльцы вистернии? Герман предпочел не думать об этой возможности.

Он остановился возле ложа. Оно было здесь одно, хотя было настолько широким, что между собой и прекрасной дамой при желании можно было положить не то что меч, а даже гаубицу. Софья посмотрела не него, села на край. Возле ложа стоял небольшой черный столик с двумя широкими чашами и пузатой бутылью. Она открыла бутыль и понюхала.

— Еще вино ками, — проговорила она. — Хотите? А то спать… не уверена, что смогу уснуть, хотя так хотелось бы…

Она немного потянулась. Герман подошел и налил им обоим в чаши.

— За что выпьем? — спросила она.

— За мимолетность жизни, — ответил Герман. — Знаете, в последний год-другой мне пришлось убедиться, что все вокруг такое хрупкое. Весь наш мир. Словно бумажный кораблик, сложенный ребенком и отпущенный в океан. Одно дуновение ветра, одна случайная волна, одно движение проплывающей в глубине рыбы — и все уничтожено, смято, разорвано. Я не раз видел, как это происходит.

Софья ответила на это коротким кивком. Уж кто-кто, а она-то знала, о чем он говорит.

— Так вот я хотел бы выпить за то, что жизнь торжествует, несмотря на все это. Один… умный человек… сказал мне однажды, что когда города зарастают лесом — это торжество жизни. Не уверен, что он имел в виду то, что мы видим здесь, но…

Герман немного смешался, задумавшись над тем, как бы поизящнее закончить свою мысль. Но заканчивать не пришлось, потому что в этот момент пальцы Софьи легли на его ладонь и чуть сжали ее.

Дальше все происходило словно в тумане, хотя он был уверен, что с действием вистернии это было не связано. Почти уверен.

Ее походный костюм слетел с тела с потрясающей скоростью — сразу видно преимущество одежды исследователя перед непрактичным платьем на шнуровке. В ее движениях не было ни притворной скромности, ни, напротив, подчеркнутого эпатажа богемных красоток, вроде Виктории. Она просто желала этого и не считала нужным ни скрывать этого, ни выпячивать.

Он чувствовал это желание — обжигающе жаркое, и в то же время оставляющее подозрение, что голова его партнерши остается совершенно холодной, и что она смотрит на происходящее как будто немного со стороны и даже с легкой иронией.

Но это только заводило еще сильнее. Герман всегда считал, что чтобы уложить женщину в постель, нужно сперва подобрать к ней ключ, но уж когда он подобран, то она раскрывается вся. Здесь было не то, здесь он словно делал это со сфинксом, стерегущим свои загадки, и загадки сами по себе возбуждали.

— А в какой главе книги ты вычитала вот это? — спросил он в какой-то момент, вынырнув на секунду из пучины наслаждения.

Софья в ответ улыбнулась.

— Нет, ну, это моя собственная разработка, — сказала она с улыбкой. — Я же ученый, все-таки.

В итоге выспаться так и не удалось.

Жара утром стала еще сильнее, и Герман подозревал, что это уже не просто лучи невидимого солнца. Жар, о котором говорила Виктория, мог уже начать действовать, тем более, что и все прочие симптомы… мда, налицо.

Однако это был не повод для того, чтобы перестать думать о деле. Кайрон дал Герману, как он выразился, якорь. Поглядев несколько минут в зеркало, которое привело их сюда, и поводив по нему бледными пальцами, эльф вернул его Герману и сообщил, что теперь оно будет вести Германа к Тиу — его дочери. Это было нечто вроде маяка, привязанного к ее магическому профилю, и работающее даже несмотря на то, что большей части ее личности уже нет.

Двигаясь в правильном направлении Герман чувствовал в своей ладони спокойную, ровную пульсацию, когда же сворачивал не в ту сторону, ту вибрация становилась нервной, злой, неприятно-щекотной.

Это напоминало какую-то дурацкую детскую игру. Понаслышке Герман знал, что дети аристократов — а некоторым из них магический канал выделяют чуть ли не с пеленок — любят играть в похожие игры. Например, один спрячет что-нибудь в обширном саду, а другой по магической метке ищет, а если долго не может найти, то метка больно бьет его током или морозит тело льдом. Дурацкая игра.

Сперва идти было легко, потому что якорь вел его по улице, которую они с Софьей уже расчистили. Теперь она, сев в машину, одна прокладывала путь к черной башне. Они обсудили это под утро перед тем, как заснуть ненадолго. Решили, что времени терять нельзя. Герман так и не объяснил ей, почему именно нельзя, но она к его облегчению, сама с этим согласилась без дополнительных аргументов. Сказала: и сама понимает, что нужно разделаться со всем этим побыстрее.

Одним словом, в свой путь с якорем Герман отправился в одиночестве, и пока этот путь вел по расчищенной улице, все было хорошо. Даже и позже, когда якорь повел его по отходящему вправо проулку между двумя длинными зданиями, чем-то похожими на заводские корпуса, продвигаться было не слишком тяжело.

Лианы росли здесь негусто, протиснуться между ними можно было без труда, а специально настроенный слабенький щит защищал Германа от пыльцы и липкого млечного сока, который стекал с их стеблей.

Наверное, сильнее всего его беспокоил именно жар. А точнее то, что, быть может, уже через считанные часы могут начаться еще менее приятные симптомы: например, галлюцинации и помутнение сознания.