Александр Зимовец – Реликварий (страница 14)

Пушкина подошла поближе, к самому оконному проему, где пестрела гроздь пурпурных цветов. Герман предусмотрительно прижал к ному платок. Он догадался, что сейчас будет.

И в самом деле, Виктория, которая тоже защитилась платком, другой рукой встряхнула цветы, и воздух возле окна наполнился золотистой пыльцой, которая не спешила оседать на землю, разлетаясь во все стороны. Облако повисло в воздухе, постепенно рассеиваясь, истаивая.

— Что это? — спросил Герман.

— Это visteria insana, цвет безумия. Неужто ты никогда не слышал про него?

— Признаться… нет.

— Сразу видно, что ты далек от богемы, — она усмехнулась, но как-то невесело. — Это растение привезли лет пять назад. А в последние пару лет в Петербурге пошла на него настоящая мода. Подпольная, конечно. Ты же читал экстатистов? Они обожают вистернию. Соберутся у кого-нибудь на квартире, достанут конверт с пыльцой вистернии, да и подбросят к потолку, чтобы получше разлетелась. Окна тоже закроют обязательно и проведут вечер в разговорах на всякие волнующие темы. Обязательно выпьют — для закрепления. А потом разойдутся — и давай творить. Эффект наступает не сразу, может даже через несколько дней. Но зато долгий и стойкий.

— А какой эффект-то?

— Первым делом — усиление полового влечения, — она лукаво улыбнулась. — Очень мощное усиление. Некоторые говорили, что прямо сил нет терпеть. Затем наступает жар и легкие галлюцинации. Иногда, впрочем, и сильные — некоторые в воображении даже уносились в иные волшебные страны. Говорят, причудливость галлюцинаций сильно зависит от обстановки: например, они сильнее, если вокруг много ярких цветов.

Она обвела кивком обстановку вокруг, как бы намекая на то, что где-где, а здесь ярких цветов предостаточно.

Дальше происходит потеря памяти, иногда серьезная. Некоторые люди забывают, кто они и где, но зато на ум им приходят фантастические образы, которые они потом запечатлевают в стихах. В этот момент человека нужно постепенно выводить из его грез, а то может наступить стойкое безумие. Такие случаи бывали. Те, кто вдыхает пыльцу вистернии, потом специально инструктируют слуг, чтобы обмывали их холодной водой и выводили гулять куда-нибудь на свежий воздух. Тогда состояние проходит довольно быстро. И потом надышавшийся такой пыльцы человек еще долго чувствует себя обновленным и испытывает острую тягу к творчеству.

— Судя по подробности вашего рассказа, вы и сами эту штуку испробовали, — проговорил Герман, барабан пальцами по черной облицовке подоконника, почти скрытого под зарослями плюща.

— Не буду скрывать, — Виктория улыбнулась уголками рта. — Был у меня и такой опыт. И не один раз. Впрочем, там это был только небольшой конвертик, а здесь этой пыльцой напоен сам воздух, и, боюсь, мы ничего не можем с этим поделать.

— То есть, через несколько дней мы забудем, для чего сюда явились и все тут… предадимся свальному греху?

— Даже гном с его пещерной крысой. Не уверена, что хотела бы в этом участвовать.

— И это… можно как-то остановить?

— Каким образом? Оно здесь кругом, в воздухе.

— Ну, там… щит какой-нибудь?

— Щит, не пропускающий воздух? — она пожала плечами.

Герман поцокал языком в задумчивости.

— Хорошенькие дела… — проговорил он. — Так, включай опять голову, Брагинский.

Виктория сложила руки на груди и спокойно ждала, что он надумает, как будто ее это все совершенно не касалось. Германа даже зло взяло: она, похоже, не понимает, что впав в безумие, они все здесь погибнут. Для нее это просто какое-то приключение, которое можно описать в стихах. «Терпеть не могу поэтов» — пронеслось у него в голове.

— А Бромбергу не станет от этого хуже? — спросил он.

— Бромбергу уже трудновато будет сделать хуже, — сказала она, пожав плечами. — Я, пожалуй, даже не исключу, что ему и полегчать может от этого.

— Понятно, — протянул Герман. — Что ж, тогда нам ничего не остается, кроме как добраться до этого Реликвария как можно быстрее.

— А остальным говорить? — спросила она.

Герман задумался снова. Да, это, конечно, вопрос…

— Нет, — ответил он. — Остальным не говорить ничего. Только когда… если… начнут проявляться симптомы.

Виктория понимающе кивнула.

— Будем надеяться на то, что мы выберемся отсюда раньше. О расчетам Софьи Ильиничны основной Реликварий должен быть совсем недалеко. Мы придем туда, найдем нужный артефакт, откроем проход…

— И попадем к Великой реке. В такие же джунгли, только уже без вистернии. Но к тому времени уже успеем до того ей надышаться, что…

— Есть другие предложения? — перебил ее Герман.

Она в ответ только покачала головой.

— Кстати, тебе не кажется странным, что наша великая специалистка по иным мирам до сих пор не обратила на вистернию внимание? — спросила она, слегка прищурившись.

— Перестань, — Герман поморщился. — Вот только не надо тут разводить эти женские склоки, пожалуйста. Мы все в одной лодке, и…

— Да разуй ты глаза! — прошипела Пушкина. — Какие женские склоки: ты что не видишь, что она что-то скрывает от тебя? И ото всех.

— Без нее мы бы вообще сюда не попали, — напомнил Герман.

— Вот именно, — фыркнула Виктория. — Без нее мы бы не очутились в этой… ситуации. И я уверена, что это неспроста.

— Полагаю, ее образ жизни просто исключал контакт с этим растением…

— Ах, я сейчас расплачусь… чистая и неиспорченная девочка, как это мило…

Герман поморщился.

— Перестань… те, Виктория Львовна, — проговорил он, заметив, что к ним приближается Мальборк.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, поигрывая с чрезвычайной ловкостью небольшим ножиком, который достал из кожаных ножен. Герману при этом подумал, что вампир, должно быть, умеет с этим ножом хорошо управляться, и не только для чистки яблок. Как-то он отреагирует, если узнает, что они скрывают от него такие вещи?

— Ничего, — Герман улыбнулся через силу. — Мы тут… изволите ли видеть, цветы здесь очень красивые. Виктория Львовна хотела даже зарисовать, да некогда.

— Кажется, спешить некуда, — ответил вампир. — Я бы как раз зарисовал, пожалуй.

С этими словами он достал свою записную книжечку и принялся примериваться к раскинувшейся грозди цветов, с какой стороны она будет выглядеть эффектнее.

— Нет, — ответил Герман. — Спешить есть куда. Не забывайте, что в Залесском сейчас творится. Там настоящая катастрофа: вся группа исчезла без следа. Кстати, Софья Ильинична, как вы думаете, они-то не смогут открыть портал со своей стороны? Может быть, нам стоило просто подождать?

— Нет, — Софья, которая до этого стояла рядом с гусеницей работающей машины, повернулась к нему и покачала головой. — Боюсь, что нет. Неправильная работа портала вызвала возмущение такой силы, что…

Она сделала неопределенный жест рукой, давая понять, что это трудно описать словами.

— Одним словом, открыть новый портал в этом месте будет возможно еще нескоро.

Герман и сам только сейчас всерьез задумался о том, что станет делать «масонская ложа», когда придет известие о том, что группа исчезла. Только бы не решили, что это проделки конкурирующей партии, а значит нужно срочно действовать. Например, начинать восстание.

Нет, конечно, Оболенский не похож на истерика. Он сначала попробует прояснить обстановку, но как ее прояснить? Вероятно, они каким-то образом попытаются, все же, пробиться сюда. Но, вероятно, не сумеют: точные настройки портала известны только Ферапонтовой. Испортить портал мог кто угодно, а вот настроить, вероятно, только она одна, и получается…

Но что именно получается, он додумать опять не успел. Все это время его размышления сопровождал размеренный гул, исходивший от гномьей машины: она медленно, но неуклонно пробивала для группы проход через густые заросли, перекрывшие улицу. Однако тут к этому гулу стал примешиваться другой звук: сперва высокий, словно комариный писк, он стал постепенно нарастать, перейдя в отчаянный свист, от которого хотелось заткнуть уши и вообще отбежать от гудящей машины подальше. На секунду Герману показалось, что она вот-вот или взорвется, или, по крайней мере, от нее отвалится насадка и примется рубить все вокруг себя. Однако ни того, ни другого не произошло, просто вращение лопастей сперва замедлилось, а затем и вовсе прекратилось. Похоже, гном среагировал вовремя и остановил машину прежде, чем случилось бы непоправимое.

Секунду спустя изнутри машины раздался сперва удар гаечного ключа о стенку, а затем испуганный писк гномьего питомца, который, вероятно, чудом увернулся от броска. И в самом деле, странное слепое создание выпрыгнуло из люка и бросилось прямо к Герману: спряталось за его сапог и что-то взволнованно заверещало, словно требуя от него защиты от буйного хозяина. Вслед за ним выскочил гном и направился к еще не до конца остановившимся лопастям.

— Что такое?! — крикнул Герман. — Ульфрик, что там у вас опять?!

— Жопа горного короля! — взревел тот, так что, наверное, смог бы перекричать свою машину, даже если бы она все еще работала. — Трахни меня тридцать три кротокрыса и один эльф!

Дальнейшая его речь была неразборчивой, но очевидно столь же нецензурной.

Минуту спустя он уже, обжигаясь и матерясь, пытался разобраться с переставшей вращаться насадкой.

— Засорилась? — спросил подошедший поближе Герман. — Слишком много лиан намоталось, может быть?