Александр Зимовец – Душекрад (страница 33)

Возле дверей дома Герман заметил знакомую громоздкую фигуру в черном мундире. Фигура мялась на пороге, хлопала себя по ляжкам, теребила кудлатую бороду, в общем, явно пребывала в ажитации.

— Привет, Карасище! — он хлопнул Карасева по плечу ладонью. — Чего приплыл?

— Дело есть, — ответил он. — Пойдем к тебе.

— Пойдем, — кивнул Герман. — Кстати, придешь ко мне новый чин отмечать? Между нами сказать, кажется, дело к тому идет.

— Ничего себе, — проговорил Карась. — Я бы с радостью, да знаешь… небось, отмечать-то с тобой сплошные жандармы будут? Я, пожалуй, для них хреновая компания.

— Чем же ты не компания? Ты духовный целитель, лицо официальное, можно сказать. А что у тебя… специфические знакомства, так об этом ы просто лучше помалкивай.

— Ну… не знаю… — протянул Карасев со вздохом и молчал до тех пор, пока за ними не затворилась дверь Германова нумера.

— В общем, я нашел человека, который готов забрать эту штуку себе, — произнес Карась, бесцеремонно сев на кровать Германа и слегка понизив голос. — Это князь Кропоткин. Я был у него.

Герман даже присвистнул от того, какие знакомства, оказывается, водит его приятель.

Князь был легендой: богатый аристократ, некогда отпустивший всех своих крепостных и пытавшийся наладить их вольную жизнь. Оплачивал их образование, пристраивал на службу, возился буквально как с детьми.

Это, конечно, мало кому нравилось. Революционерам не нравилось, что князь хочет сделать из своих бывших рабов учителей и телеграфистов, а не борцов с самодержавием. И это несмотря на то, что князь регулярно жертвовал деньги «Последней воле».

Аристократам же, конечно, не нравилась сама идея, что крестьян можно отпустить. Конечно, это не было запрещено. Древний, еще до Сопряжения принятый Указ о вольных хлебопашцах никто не отменял. Однако после появления магии это казалось настолько странным, настолько ни на что непохожим… одним словом, в высшем свете князя сторонились, словно зачумленного.

Он написал несколько книг. В них не было ничего революционного в том смысле, что он не призывал в них ни к свержению монархии, ни к упразднению религии или крепостного права. Это были философские или скорее даже религиозные труды о свободе воли и ответственности. Герман пытался читать одну из этих книг под названием «Оледенение времени», однако заснул еще на первой главе.

Одним словом, кончилось тем, что князь был арестован жандармами, обвинен в распространении подрывной литературы, причем главными доказательствами обвинения были свидетельства троих незначительных деятелей из «Последней воли», отделавшихся куда более мягким наказанием. Он же просидел в холодной одиночной камере десять лет, тяжело заболел, и был отпущен в свое имение только по поручительству влиятельного графа Суворова, его зятя.

Сейчас князь доживал век в своем имении, больной, с парализованными ногами, забытый почти всеми: как своими аристократическими друзьями юности, так и нынешними революционерами, считавшими его чем-то вроде ни на что не годной старой ветоши. Герман давно ничего о нем не слыхал. Хотя среди более старшего поколения нигилистов Кропоткин пользовался большим уважением. Его считали человеком безукоризненной чести.

— И он возьмет себе эту штуку? — спросил Герман, взглянув на револьвер. Ему вдруг отчаянно жалко стало его отдавать.

— Возьмет, — кивнул Карась. — И можешь не сомневаться: он никому не скажет, ни среди своих, ни, разумеется, среди аристократов. Но только если ты сам отдашь. И он бы хотел предварительно поговорить с тобой.

— Со мной? О чем?

— Он мне не сказал. Обмолвился только, что хочет понять, готов ли ты. Не знаю уж, к чему готов.

Герман взвесил револьвер в руке, отчего-то подумав, что он очень тяжелый. По силам ли ему этакая ноша? Не лучше ли в самом деле переложить ее на чьи-то еще плечи? У Кропоткина обширнейшие связи во всех революционных общинах, да к тому же он видный теоретик. Если уж кто и знает, как лучше всего распорядиться этой вещью, так это он, и в порядочности его сомневаться нет причины. Вот только полно: отдавать ли? Не говорил ли он сам Карасю совсем недавно, что от такой вещи нельзя отказаться?

Вдруг револьвер вздрогнул, и Герман почувствовал, как от него по руке пробежал разряд тока. Затем еще один. От неожиданности он едва не уронил тяжелую ношу на пол, а та вдруг повернулась, указывая дулом в окно. Под ошарашенным взглядом Карасева Герман подошел к узкому оконцу и выглянул наружу. Утро было еще в самом начале, народу на освещенной рассветными лучами улице почти не было. Проехала извозчичья коляска, вышел, позевывая, из дома напротив дворник, а чуть в отдалении, возле перекрестка…

Герман почувствовал, как по телу пробежал холод, а пальцы машинально сжались. По тротуару быстрыми шагами шли трое: все высокие рослые и в мундирах. У двоих эти мундиры были черные, но не как у Карасева, а с платиновым шитьем по вороту. Третье отделение! Всесильное ведомство, состоящее исключительно из сильных магов, что приглядывает в империи за всем, даже за жандармами. Где они появились, там не жди ничего хорошего.

Но настоящие опасения внушали даже не эти двое, а их спутник. Был это не кто иной, как барон фон Корен. Его серебристая шевелюра при моложавой фигуре была видна за версту, и не оставляла для Германа сомнений в том, что явились они по его душу. Но как? Почему? Каким образом его раскрыли? И раскрыли ли, или это просто какое-то недоразумение?

Времени на раздумья не было. Если будет обыск — а он будет наверняка — и если при обыске найдут револьвер, никаким «недоразумением» он уже не отговорится. Бессрочная каторга — это наилучшее из того, что его может ожидать в таком случае.

— Бери, — сказал он, повернувшись к Карасеву. — Бери и давай, ноги в руки, к князю. Никуда не заходи. Да не сюда, на черную лестницу, давай живо.

— Да ты чего… — Карачев выпучил глаза, растерянно глядя на револьвер, который Герман совал ему в руку.

— Некогда! — Германа трясло, словно в лихорадке, он буквально выпихивал Карасева в дверь. — Только не беги, слышишь⁈ Иди, как ни в чем не бывало. Потом возьми извозчика. И на вокзал, скорее.

Выпроводив озадаченного Карася, Герман тут же разделся, кинув одежду в кучу в углу. Плевать — в холостой квартире такое никого не удивит. Главное, было предстать перед пришедшими как можно более натурально заспанным. Они не должны знать, что он провел ночь с Ермоловой, а то затаскают и ее.

В дверь постучали, настойчиво и громко. Герман не ответил, стоя возле кровати с колотящимся сердцем. Постучали снова, еще громче.

— Сейчас-сейчас, — проговорил он недовольно. — Кого черт несет в такую рань⁈

Затем прошел, не торопясь, к двери и отпер ее. На пороге стояли те самые трое: двое в черном и Корен.

— Корнет Брагинский, Герман Сергеевич? — спросил один из черны, с погонами полковника. Явно спросил лишь для формы — судя по взгляду холодных серых глаз, он Германа прекрасно узнал.

— Да, а в чем, собственно…

— Вы арестованы. По обвинению в государственной измене. При малейшей попытке к сопротивлению будете подвержены транспортировке в «Коконе правосудия».

Герман знал, что такое «Кокон правосудия». Заклинание, доступное лицам не ниже барона, и только состоящим на службе. Полностью сковывало движения на время, так что даже веком не пошевелишь. Рождествин как-то рассказывал ему, что некоторые подследственные, которых продержали в коконе слишком долго, потом умирали от разрыва мочевого пузыря, или от разных других малоаппетитных причин. Он понял, что не хочет повторять этот опыт.

— Я только оденусь, — проговорил он.

— Нечего, и так будете хороши, не на маскарад едете, — ответил фон Корен.

Глава восемнадцатая, в которой нет выхода

— Ну, что, будем говорить или будем молчать? — спросил фон Корен. Они сидели в комнате без окон, освещенной шандалом со свечами, за единственным колченогим столом. Руки Германа были пристегнуты наручниками к железной цепи, протянутой вдоль стола.

Путь до Петербурга Герман преодолел на удивление быстро. Карета, которая неслышно подъехала к дому, пока его выводили трое визитеров, домчала их четверых до Николаевского вокзала, где его усадили в специальный вагон без окон, и двое конвойных в черных мундирах не сводили с него взгляда на протяжении всей поездки, которая прошла без остановок.

Уже вечером он под конвоем вошел в здание Третьего отделения на Литейном, где его сперва провели по лабиринту подземных коридоров с зарешеченными дверями, затем на несколько часов водворили в тесную камеру, и вот теперь привели на допрос.

— Я желаю знать, в каком качестве вы меня допрашиваете, — проговорил Герман, стараясь сохранять спокойствие. — Насколько мне известно, должность начальника отделения в Корпусе вы более не исполняете, что касается иных должностей…

— Что касается иных моих должностей, молодой человек, то это не ваше дело, — отрезал фон Корен. — Я имею право здесь находиться, в противном случае, меня бы здесь не было.

— И я все еще не понимаю, в чем причина моего задержания, — продолжил Герман. — В чем меня обвиняют?

— Перестаньте валять дурака, — проговорил барон, поморщившись. — Изображать невинную жертву произвола у вас не выходит совершенно. Вы ничуть не удивились аресту, Брагинский, вы к нему были морально готовы. Невиновные люди так себя не ведут, так ведут себя отъявленные заговорщики.