Александр Зимовец – Душекрад (страница 32)
— Потому что сейчас начнется, да? — спросил Герман. — Сейчас ваши лакеи начнут убивать гостей вечера?
— Совершенно верно, — осклабился вампир. — Вы догадливый молодой человек. Жаль, что вы не на правильной стороне. За вашу догадливость я сохраню жизнь мадемуазель. Может быть. Если вы не будете мешать свершению неизбежного.
— Но зачем?
— Затем, что настает будущее, корнет. И в этом будущем нет места прогнившей аристократии. Всем этим изварщенцам, которые собрались сюда предаваться свальному греху. Вам их жалко? Мне — ничуть. Тех, кто стоит на пути у будущего, оно раздавит и покатится дальше, словно колесница Джаге…
Он не успел договорить. Герман рванул серебряную цепочку так, чтобы та, повинуясь инерции, выстрелила вперед и захлестнулась на руке Фридриха. Тот отчаянно взвыл, затряс пальцами, из которых тут же вывалился нож, а Герман, не давая ему опомниться, призвал сияющую шпагу, которая впилась вампиру прямо в глазницу. Тот захрипел и рухнул на пол беседки, рядом с телом баронессы, которое тоже уже успело перевоплотиться в человеческое и сияло теперь ослепительной бледной наготой, перечеркнутой черными ранами.
Следующим движением Герман ударил шпагой в цепь, сковывавшую руки Ермоловой. Удар высек сноп зеленоватых искр, после чего цепь разорвалась, а майор тут же хлопнула в ладоши, а затем сжала свои запястья. Это был сигнал — где-то в лесу, который начинался за баронессиным парком, сейчас, получив сообщение по эфирному каналу, пришли в движение две группы жандармов.
— Бежим скорее, — деловито проговорила Ермолова, стряхнув упавшую на глаза прядь волос. — Дворецкого и лакеев надо остановить во что бы то ни стало. И это…
Она слегка смущенно замялась, а заем сильно сжала пальцы Германа своими.
— Я этого никогда не забуду, не думайте.
Глава семнадцатая, в которой звезды становятся ближе, но ненадолго
Самолетный экипаж взмыл в небо почти беззвучно, колеса оторвались от земли, она стала уходить все дальше, и у Германа на секунду перехватило дыхание, а затем он машинально вцепился в стойку рядом с собой. Ухватившаяся за штурвал Ермолова бросила на него ироничный взгляд. Одета она была немного странно: в жандармском мундире, накинутом поверх той самой черной тунике. Герман, впрочем, выглядел еще страннее в мундире на почти голое тело с дурацким гладиаторским костюмом.
— Поначалу всегда страшно, — сказала она. — Когда отец в первый раз взял меня полетать, я, кажется, весь полет проорала. Сперва от страха, потом от восхищения. Смотрите, как красиво?
В самом деле, несмотря на одолевающие приступы паники летевший впервые в жизни Герман не мог не заметить, насколько восхитительный открывается вид. Должно быть, еще красивее было бы днем, но и сейчас темные пятна лесов, перемежающиеся со светлыми пятнами городков, освещенных газовыми фонарями, создавали просто чарующую картину. А над головой еще и раскинулось усыпанное яркими звездами небо.
Чуть позади все еще виднелось ярко освещенное поместье баронессы — погасить факелы и фонарики так никто и не удосужился. Немудрено — прислуга почти в полном составе была арестована, и сейчас поручик Рождествин вместе с еще троими офицерами отделения допрашивали тех, кто не успел сбежать, и составляли протоколы.
Они едва успели. Завербованные «Черным пределом» лакеи уже разошлись по местам, достали из тайников оружие и намеревались привести в действие свой план, когда явился первый жандармский отряд, а Герман с Ермоловой арестовали дворецкого, который и должен был дирижировать оргией убийств.
Когда явились жандармы, половина завербованных лакеев побросала оружие и сдалась, другая принялась беспорядочно палить по сторонам, несколько гостей и один жандарм были ранены, часть лакеев убита в перестрелке, прочие сдались. Допрос выживших начался сразу же, но похоже было на то, что все это мелкие сошки, недоучившиеся студенты и семинаристы, подпавшие под обаяние Фридриха, и не знавшие толком ничего о других членах его организации.
Когда ночь была уже в середине, Герман почувствовал, что валится с ног, и попросил у начальства дозволения уехать. Подавившая зевок Ермолова на это ответила, что сама поедет вместе с ним, однако на давешней карете они проехали всего версту, после чего обнаружили спокойно стоявший на обочине самолетный экипаж, тот самый, что Герман видел некогда у ворот Корпуса. Оказалось, принадлежал он Ермоловой, и она приказала его доставить, чтобы потом быстрее добраться в Москву. Она предложила Герману подвезти его, и Герман, слегка шокированный, согласился.
— В общем, это была прекрасная ночь, господин корнет, — проговорила майор, оторвав руки от руля и сладко потянувшись. — План террористов полностью разрушен, руководитель мертв, ячейка разгромлена, мы с вами молодцы.
— Мы еще не знаем, в чем заключался план, — проговорил Герман, все еще с опаской посматривая вниз.
— В общих чертах, знаем, — ответила Ермолова. — План состоял в том, чтобы убить как можно больше знати. Конечно, многие из собравшихся — сильные маги, каждый из которых был способен раскидать вооруженный отряд и защитить себя магическим щитом даже от залпа картечи, не то что от каких-то там револьверных пуль. Однако террористы намеревались поймать цвет московской аристократии в буквальном смысле без штанов, в ситуации, когда бдительность притупляется. В одном только мы с вами просчитались: покойный Вяземский желал предупредить не кого-то из гостей о том, что замышляет баронесса, а саму баронессу о замышляемом против нее. Догадайся я об этом раньше, можно было бы спланировать операцию иначе, а баронесса была бы жива, но чего уж теперь…
— Но откуда Вяземский мог узнать? Какие могли у него быть дела с этим Фридрихом, с «Черным пределом»?
— Боюсь, мы этого теперь никогда не узнаем, — майор слегка поежилась от прохладного ветра. — Вяземский мертв, Фридрих мертв, баронесса тоже мертва. Но то, что Фридрих убил Вяземского, чтобы тот не предупредил баронессу, теперь можно считать доказанным. Дело закрыто. Осталось только оформить кое-какие бумаги и, конечно же, определить на бессрочную каторгу убийц-лакеев. Одним словом, чего бы вы больше хотели корнет: сапфировый крест четвертой степени или чин? То и другое разом обещать не могу.
У Германа даже дух захватило.
— А вы что посоветуете? — спросил он.
— Я бы посоветовала чин. Вы служите второй месяц, а уже поручик. Это хорошо смотрится в формуляре. Отличный старт карьеры.
— Но крест ведь дает доступ к заклинаниям до второй ступени… — проговорил задумчиво Герман.
— И на что вам этот доступ? — Ермолова пожала плечами. — Сделаете карьеру, получите деревню или несколько, будут вам и не такие заклинания, а крест ведь накладывает большие ограничения.
Герман в ответ задумчиво промолчал. Говорить майору о том, что для него лично такой доступ стал бы отличной маскировкой новых способностей, он не стал. А это ведь она еще и не расспросила его насчет дворянской шпаги. Должно быть, пока еще не отошла от шока. Но рано или поздно ей придет в голову, что тут дело нечисто. И что тогда?
Машина поднялась еще немного выше и зависла в воздухе. Стало тихо, удивительно тихо, только легонько шумел снаружи ветер. Внизу серебрилась лента реки, вверху сияла сахарная россыпь звезд, а вдали, за чуть скруглившимся горизонтом уже начинала чуть-чуть алеть заря нового дня.
— Обожаю вот так висеть между землей и небом и смотреть по сторонам, — произнесла Ермолова задумчиво и взглянула на Германа. — Особенно в безлюдных местах. Здесь чувствуешь себя так, словно остался один на всем свете. Иногда этого очень хочется, когда все совершенно осточертеет. Террористы, заговорщики, начальство…
Она немного смущенно улыбнулась. Герман улыбнулся ей в ответ, и некоторое время они просто смотрели друг на друга. Под ногами была пропасть глубиной с несколько колоколен, и, если бы Ермолова не подпитывала машину своей магией, они бы рухнули туда камнем. Но Герману было нестрашно.
Он потянулся к майору и коснулся губами ее губ, и она, конечно ответила. И его словно током ударило от этого его ответного движения, очень робкого, словно из гордой княжны она разом превратилась в беззащитную девчонку. А потом были жаркие объятья, смелые прикосновения, и на этот раз не пришлось довольно возиться с платьем — туника на Ермоловой была в этом смысле весьма практичной.
Тут сыграло роль все: и едва пережитая смертельная опасность, и открывающиеся сияющие перспективы, и восхитительный пейзаж за окнами экипажа, и усталость, и рассвет, и ночной маскарад. Оба совершенно потеряли голову, уж Герман-то потерял ее окончательно и даже не думал о том, а не будет ли каких-нибудь последствий, и как потом с начальством общаться. Ничего. Как-нибудь. Главное, что сейчас-то, сейчас-то…
Солнце смущенно показало из-за горизонта свое алое лицо. Первый яркий луч запрыгал по внутренностям машины солнечным зайчиком и упал на обнаженное плечо майора Ермоловой.
— Не бойся, — прошептала она, когда перелезала к нему на пассажирское кресло и устраивалась на коленях лицом к нему. — Машина не перевернется. Пока я контролирую ситуацию.
— А если… перестанешь контролировать? — спросил Герман.
— Ну, вот тогда и посмотрим.
Герман брел к своему дому по освещенной рассветными лучами улице и не знал, на земле ли он, или все еще на небе. Жизнь была, кажется, прекрасной. Плохо в ней было лишь то, что он смертельно устал, но и это было делом поправимым. Добраться сейчас до постели, рухнуть, едва раздевшись и проспать часиков десять, до самого вечера — вот это счастье.