Александр Жуков – Поймать Короля и высечь! (страница 8)

В комнате, где принимали передачи для больных, было тесно от посетителей. Едва освободилось место у подоконника, Толя занял его, достал альбом для рисования, открыл чистую страницу и задумался: что же написать?..

Быстро нарисовал веселого человечка, шагающего по лесу с этюдником и пучком кистей, очень похожих на веник, и написал: «К тебе приходил… Завтра он принесет веселые рисунки из жизни леса. Главное, не скучай!» Толя свернул записку треугольником и опустил в корзиночку для писем. Дождался, когда медсестра в белом накрахмаленном колпаке взяла корзиночку с письмами и скрылась в двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

Всю дорогу, до самого дома, он думал о том, что же нарисовать Наташе, чем ее развеселить?.. Толя делал уроки и постоянно ошибался, в голове то и дело возникали смешные картинки. Но едва он переносил их на бумагу, как тут же грустнел. Рисунки, в лучшем случае, могли вызвать мимолетную улыбку. Его художник падал с моста, убегал от осы, встречался с зайцем… Толя лег спать около двенадцати часов, уставший, измучившийся окончательно.

Все шесть уроков он украдкой доделывал рисунки. Их получилось целых восемь. Учительница математики заметила, что он рисует, и сердито выговорила:

— Пора бы тех, кто учится в разных художественных школах, в нормальные не пускать. А то у них в голове места для математики не остается.

Толя не обиделся. Знал, что «математичка» — добрая женщина. Просто она очень любит свой предмет и дисциплину. Спрятав рисунки, Толя мысленно продолжал делать наброски и, если удавалось для человечка с этюдником придумать смешное положение, то, против воли, его лицо расплывалось в улыбке. Учительница математики сокрушенно покачивала головой, вздыхала, но замечания не делала. Она уважала людей увлеченных. Правда, ее огорчало Толино невнимание к математике, без которой, как она считала, жизнь утрачивает всякий смысл и порядок.

В больнице Толя первым делом подбежал к столику, где лежали записки от больных. Мгновенно отыскал листочек со своей фамилией. От волнения пальцы его слегка дрожали и он не сразу прочел:

«Толя! Мне очень понравился смешной и добрый человечек с этюдником. Мне кажется, я его знаю. Меня очень волнует, как у тебя идет работа над «Поляной света».

Наташа».

Толя раза четыре прочитал записку, сложил ее вчетверо, но тут же ему показалось: что-то пропустил! Он развернул записку и еще раз прочел ее.

— Дружок что ли лежит? — сочувственно спросила его пожилая женщина в зеленой вязаной кофте и заглянула в записку.

— Сестренка?

— Да… — смутился Толя, спрятал записку в карман и опустил в корзиночку для писем объемистый пакет с рисунками.

Дома он достал лист с незаконченным этюдом, про который в последние дни соврем забыл. Толя поставил рисунок так, чтобы свет из окна падал чуть-чуть сбоку. На этюде, непроработанном, незаконченном, были намечены и сосенки-невелички, и голубоватая дальняя кромка поляны, но, главное, воздух над ней был еле уловимо золотистым.

Толя разложил краски, кисти. На душе у него было неспокойно. Он достал Наташину записку, несколько раз прочел ее; вспомнил, как они ехали в душном, тесном автобусе, как Наташа бродила по поляне, и только теперь понял, что она скучала, а тогда попросту забыл про нее. Толя просидел у этюдника до самых сумерек, но так и не положил ни одного мазка.

Отложив этюд, он снова до полуночи рисовал смешные приключения веселого художника; прилег на тахту, чтобы немного отдохнуть, и уснул.

После школы он помчался в больницу — там его ждала записка. Наташа снова спрашивала про «Поляну света». Ни одного грустного слова в записке не было, но Толю охватило беспокойство. Что-то изменилось в почерке Наташи, буквы стали какими-то угловатыми, прыгающими. Уже по дороге домой Толя подумал: не случилось ли чего? Из автомата позвонил Наташиной бабушке, но к телефону никто не подошел.

Толя собрал этюдник и направился в художественную школу. Обычно, перешагнув порог «художки», как ее ласково называли юные художники, он как бы попадал в иной мир и забывал обо всем. Тут, в мастерских, ребята сидели допоздна и в коридорах, в отличие от школы, не было праздношатающихся.

Но забыть можно про маленькие тревоги, а большие не дадут покоя, и куда бы ты ни пошел, они, как тень, будут неотвязно бежать за тобой.

Толя достал недорисованную «Поляну света». Он смотрел на рисунок, а видел Наташину записку. Слова говорили, что у Наташи все хорошо, только вот температура еще держится, но это — пустяки, а неровные, угловатые буквы говорили совсем другое.

Толя поставил незаконченный рисунок на мольберт. Он и не заметил, как сзади подошел преподаватель. Некоторое время смотрел на «Поляну света» то с одной стороны, то с другой и неожиданно хлопнул в ладоши:

— Это — вещь!

Он всегда говорил так про удачные рисунки.

— Только не испорти, не зарисуй…

Толя весь вечер просидел перед мольбертом. К нему подходили приятели; понимая его состояние, они пытались что-то подсказать, посоветовать. Толя рассеянно слушал их, мысли его были заняты другим. Он выскользнул из класса в вестибюль и из автомата позвонил Наташиной бабушке. К телефону подошла ее мама. Она строго спросила:

— Кто это?

Толя уклончиво ответил:

— Товарищ из класса.

— Какой товарищ? — спросила Наташина мама.

Толя назвал себя.

— Ясно, — сказала Наташина мама так, что Толя понял это, как «тот самый, который простудил мою дочь», и робко спросил:

— Как она себя чувствует?

— Видишь ли, Толя, у нее по-прежнему держится температура. К тому же она почему-то стала очень вялой. И даже твои рисунки ее не веселят. Пойми меня, Толя, правильно, но мне кажется, что они даже наоборот навевают на нее грусть. Правда, она сегодня ждала от тебя какой-то рисунок.

— Он еще не готов.

— Ты же нарисовал их штук двадцать! — удивилась Наташина мама. — А почему же именно тот, который она ждет, не готов?

— Не получается.

— Я, конечно, понимаю. Но, Толя, врачи сказали, что Наташе вредно волноваться. Я еле упросила их сегодня пустить меня с бабушкой буквально на десять минут. Я бы попросила тебя, прежде чем что-то передавать Наташе, показывать мне. Я очень волнуюсь за нее. Договорились?

— Да, но… — Толя хотел было сказать, что рисунок, который ждет Наташа, не очень уж веселый.

Наташина мама истолковала его замешательство по-своему.

— Я не думаю, что у вас есть какие-то особые секреты, в которые нельзя посвятить родителей, — сказала она, — и ты должен понять меня правильно. Ты же не хочешь сделать ей ничего плохого…

— Нет-нет! — испуганно выкрикнул Толя.

— Извини, может, я неточно выразилась, но у меня сейчас все прямо из рук валится…

— У меня — тоже, — искренне признался Толя.

— Вот видишь, мы поняли друг друга, — сказала Наташина мама. После разговора Толя подошел к мольберту, вокруг которого толпились ребята. Вид у него был грустный, даже подавленный. Ребята молча разошлись.

«Как быть?» — думал Толя. Наташа ждала рисунок, а он никак не мог закончить его. Да уже и готовый, он вряд ли бы понравился Наташиной маме — в нем было мало света. Вернее, свет был, еле уловимый, золотистый, но все же «Поляна света» получалась не праздничной, а грустной. Такой рисунок навеял бы на Наташу только печаль.

Толя взял кисть и, подчиняясь грустному настроению, несколькими мазками нарисовал тонкую дождевую струйку, потом еще одну, еще… Опомнился, когда за его спиной кто-то удивленно ахнул.

Толя отошел от мольберта. За косыми струями дождя и размытая кромка поляны, и недорисованные сосенки-невелички выглядели естественно; воздух над ними был почти осязаемым, словно где-то в пасмурном небе, сквозь брешь в туче, пробился луч солнца, и воздух над поляной, насыщенный микроскопическими капельками воды, вспыхнул золотистым пламенем. Казалось, вот-вот иссякнут струи дождя и над поляной засияет многоцветная радуга.

Хозяин Сеженского леса

Васька и его друзья

Васька Бликов проснулся около четырех часов. Как он поднимался в такую рань, Васька и сам не знал. Просто с вечера загадает: встану с солнышком. Едва облака порыжеют, а макушки деревьев еще дремлют, сон с Васьки как рукой кто снимает.

Затаившись под одеялом, он прислушался: мать неторопко позвякивала посудой на кухне. Едва скрипнули ступеньки крыльца, Васька соскочил с кровати.

Мать Васьки, Полина Андреевна, не любила, когда он уходил за грибами чуть свет.

— Еще навстаешься! — ворчливо причитала она. — В детстве только и поспать. Когда женишься, крикунок появится… ночь и день перепутаешь. Да и куда нам столько грибов? Все одно по знакомым раздадим.

В последние дни ее недовольство возросло. Через две недели сын уезжает в город, в лесной техникум. Сколько из-за этого было слез-то пролито! Сколько раз она отговаривала его: и зачем тебе учиться, раз собрался в деревне жить, и работа лесника опасная — встретишься с браконьерами. Чего только не говорила Полина Андреевна!

Васька не возражал, лишь тихонько посапывал носом — верный признак, что любые упреки вытерпит, а от своего не откажется. Характер у него — отцовский. Он так же вот сказал однажды, что уедет в город, и через месяц уволился из колхозных мастерских.

— Нам, Полина, уже под сорок, — твердо сказал он. — Не грех под старость со всеми удобствами пожить. Разве не заслужили?..