Александр Жолковский – Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа (страница 19)

В анекдоте про мудака метаязыковой момент не так очевиден (хотя взыскующее смысла «почему?..» появляется и здесь). Он представлен самой логикой развития сюжета, согласно которой ключевое понятие подлежит не определению, а заклинательному повторению – по принципу порочного круга.

Подобная логика называется в просторечии женской, и то, что приговор обсуждаемым интеллектуальным стратегиям выносят именно женщины, хрестоматийные представительницы иррациональной стихии, символизирует полную философскую безысходность ситуации.

Безвозмезддо, то есть – дадом!

Возьмем такой сюжет.

Один человек разводил на досуге карпов. Знакомый сказал ему, что уж разводил бы кур, и то интереснее. Но тот ответил, что куры – животные теплокровные, и разводить их значит тратиться еще и на поддержание температуры их тела.

Как-то не смешно. Если он это из скупости, то вроде понятно, но пусть тогда предъявит всю смету – может, от кур выгоды больше? А если для собственного удовольствия, то кто считает и к чему эти ученые рассуждения?

Действительно, сюжет не очень. Но его как такового, собственно, и нет: он получен путем экспериментальной, сознательно оглупляющей редукции действительно эффектного нарратива, прочитанного мной на заре научной юности в одной забавной книжице тех времен. Вот как он выглядит в оригинале:

Автор третьего начала термодинамики Вальтер Нернст[20] в часы досуга разводил карпов. Однажды кто-то глубокомысленно заметил:

– Странный выбор. Кур разводить и то интереснее.

Нернст невозмутимо ответил:

– Я развожу таких животных, которые находятся в термодинамическом равновесии с окружающей средой. Разводить теплокровных – это значит обогревать на свои деньги мировое пространство[21].

Совсем другое дело. Все на месте и все поет. Речь об ученых материях заводит ученый, более того, признанный специалист № 1 именно по термодинамике и энтропии.

Он, разумеется, кокетничает. Причем, скорее всего, не столько оправдывает реальную скупость ссылкой на свое главное открытие, сколько, напротив, притворяется педантом, следующим букве выведенного им закона. Захоти он разводить сколь угодно теплокровных животных, он запросто мог бы себе это позволить – за счет института или в крайнем случае из Нобелевки. Но он предпочитает лишний раз обыграть свой статус первооткрывателя и стереотип немецкого скупца-зануды.

Но уклониться от добровольного обогревания вселенной ему не дано. Сколько бы он ни наполучал зарплат, гонораров и премий, своими открытиями он, конечно, произвел – на благо человечества – еще большее количество информации и энергии.

Ученые, артисты, писатели и прочие гении – неважно, признанные при жизни или умершие в нищете, – обогревают нас с непропорциональной щедростью, практически даром.

Правда, проникнувшись «научным» взглядом на жизнь, некоторые (например, Зощенко и Платонов) исходят – не всегда ясно, всерьез или с иронией, – из механистического представления, что вся наша жизнь – игра с нулевой суммой: что́ здесь прибавится, то где-то там обязательно убавится, и потому нужно добросовестно поддерживать баланс. Ср. у Платонова в рассказе «Фро»:

– Фрося, дай мне из печки чего-нибудь пожевать, а то как бы меня ночью не вызвали ехать…

Он ежеминутно ожидал, что его вызовут… [и] боялся выйти на работу несытым, неподготовленным, угрюмым, поэтому постоянно заботился о своем здоровье, бодрости и правильном пищеварении, расценивая сам себя как ведущий железный кадр.

На принципе эквивалентности обмена во многом построена сюжетика фольклора, – недаром Клод Бремон назвал свою пионерскую статью о французских сказках «Les bons récompensés et les méchants punis», букв. «Добрые вознаграждены, злые наказаны».

Д. А. Пригов отрефлексировал такую фиксацию на приходно-расходных сметах изобретением «конвертационной» поэзии. Ср.

В Тейт-галерее в Лондоне С женой вдвоем взяли немного, на 5 фунтов Но вкусно, вкусно, на 4 фунта 60 пенсов где-то Впечатления прекрасные, прохладность и соседство высокого присутствия фунтов на 7 Тут пришел замдиректора и угостил еще на 9 фунтов При том ценность и легкость беседы с уважительными интонациями в мой адрес В общем, в итоге сумма трудно суммируется, но поимел где-то фунтов на 20–25

Тут примечателен не только скрупулезный подсчет затрат, но и, главное, переход к операциям с финансовыми эквивалентами гастрономических и репутационных удовольствий, позволяющий добиться положительного сальдо. То есть дело вроде бы начинается с нарушения заповеди Нернста, но кончается полным хеппи-эндом: теплокровные лирик с супругой обогреты за счет вселенной (в лице музея Тейт), а заодно подогрето и художественное пространство, обогатившееся новым направлением в искусстве (конвертационизмом?).

Продолжая держаться теплокровных животных, приведу печально известную реакцию одного видного – и прогрессивного! – редактора на стихотворение собрата по перу, в котором лебедь описывался (вернее, описывалась, – в стихах это «она»: Красавица, дева, дикарка) как Животное, полное грёз. С заботливой укоризной редактор заметил: «Не молоденький, а всё шутите»[22].

Автор стихов был и правда уже не юношей, давно перешагнул за сорок и даже успел побывать в местах не столь отдаленных, что, однако, не излечило его от пристрастия к обогреванию вселенной своими поэтическими грезами. Дозировать порции излучаемого тепла более экономно он, да, научился, но привычки делать все это на свои так и не переборол. В плане риторики характерно, что рядом со сторонником бескорыстного обогревания пространства здесь опять фигурирует идеолог энергетической стабильности. Только в случае с карпами охранительную роль ернически исполнял сам гений-обогреватель, в случае же с лебедем ее с незавидной предсказуемостью берет на себя редактор.

О редакторах я писал, тема это неисчерпаемая. Уже одно отстаивание петитов, курсивов, п/ж, кавычек, лапок, отбивок и красных строк, не говоря о лексических дерзостях (однажды пришлось крепко побороться за слово педалировать), наполняет меня горделивым чувством причастности к делу мирового подогрева за свой счет. И ведь вот ты уже отстоял все, что мог, твой текст так и переливается всеми цветами наборной радуги, славя Господа и Гутенберга, но тут журнал выкладывает его в Сеть, где, оказывается, принят новый, упрощенный формат, – и все возвращается на круги своя! Как в старом советском анекдоте про бифштексы:

Посетитель ресторана говорит официанту, что ему нужен бифштекс с кровью, поджаренный на луке, на очень горячей сковороде, но без масла, а даме, наоборот, хорошо прожаренный, с маслицем, картошечкой [следует множество гурманских деталей, которых, увы, не помню, читатель может добавить от себя. — А. Ж.]. Официант внимательно слушает, переспрашивает, уточняет, заносит все это в свой блокнотик. Потом отходит к кухне и кричит:

– Два бифштекса!

Что делать?! Так и хочется возопить: Курсив мой! Лубым спорт, лубым! Энтропия не пройдет!

В хронологической пыли

Начну со страшного для филолога признания: я никогда не был ни в одном архиве – и в ближайшее время не собираюсь. Хотя, конечно, лучше не зарекаться.

Как-то так оно сложилось по ходу моего научного воспитания, а там пошло уже по инерции, пока не превратилось чуть ли не в принцип, от которого, наверное, поздно отказываться. Какой принцип? Ну, представление о некой, что ли, чистой науке.

В студенческие годы, на романо-германском отделении, я изучал языки в основном по книгам. В турпоходы ходил, но в диалектологические экспедиции – ближайший языковой аналог рукописных собраний – не ездил, в отличие, скажем, от сокурсников-русистов.

А занявшись по окончании машинным переводом и структурной лингвистикой, сосредоточился на моделировании языка в его самых простых, стандартных формах. Задача эта столь трудна уже сама по себе, что ни о какой дополнительной экзотике тревожиться не приходится. Черный ящик языкового кода – типичный объект кабинетной науки: все необходимые данные находятся в твоем как его носителя полном распоряжении, и никуда больше за ними обращаться нужды нет.

Соответственно, у меня сложился идеальный образ ученого – типа математика Леверье, который, не отходя от письменного стола, вычислил, что за Ураном скрывается еще никому не ведомый Нептун, а грязную работу по его обнаружению предоставил астрономам с их обсерваториями, телескопами и ночными бдениями. Или вроде Ниро Вульфа, гениального частного сыщика из романов Рекса Стаута, – толстяка, никогда не покидающего своего покойного кресла (если не считать поездок на лифте к любимым орхидеям).

Вчуже я, конечно, понимаю кайф вживания в авторский почерк, позволяющего установить, что ночная мгла возникла в «На холмах Грузии…» из неразборчивого легла, при очередной переписке прочитанного поэтом по-новому. Но, твердо держась соссюровского отделения синхронии от диахронии, готов, при всем уважении к С. М. Бонди (которого сподобился повидать на первом курсе филфака), об этом забыть. А что до пользы рассмотрения черновых вариантов, то ведь недаром же они черновые – отвергнутые. Важно не как делалась «Шинель», а как она сделана.

Вот почему чтение пыльных бумаг, расшифровку почерка, сличение вариантов, хронологизацию правки (не говоря об унижениях, с которыми сопряжено, по свидетельству там побывавших, проникновение в архивы) – хочется оставить в ведении мастеров этого дела, чтобы предаться чисто интеллектуальному полету аналитической мысли. Одно дело – Коперник, другое – муж Марьи Иванны. Котлеты отдельно, мухи отдельно.