Александр Жолковский – Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа (страница 18)

Заметим, что Гоголь, в свою очередь, кивает на Шиллера и Гофмана, так что концов не найти.

А главное, вкуса этого сырного супа я, не будучи Прустом, совершенно не помню. Остается – подобно горьковскому Барону – восклицать:

– Было Вёртер-Зе! Было Кэзезуппе! Было!

Вкус треугольника

Согласно культурологам, любовь и вообще желание – ситуация не двух-, а трехсторонняя. А не просто любит Б, а любит всегда в той или иной связи с В: потому что Б походит на В, или ценится В, или является женой/мужем/собственностью В, или еще что-нибудь в этом роде. Ибо желание по сути своей подражательно, имитативно, триангулярно. Отсюда естественность и даже неизбежность любовных треугольников. Так что любовь втроем – более элементарная модель отношений, нежели нормальная, казалось бы, парность.

Напрашивающиеся возражения, типа, что это не всегда верно, у кого как, лично я в своих вкусах совершенно независим, и тому подобные отводятся общими ссылками на вытеснение всего неприятного в подсознание и более конкретными утверждениями о принципиальной подражательности вкуса как такового.

Идея вроде бы дикая. Ну как мой интерес вот к этой женщине может быть связан с ее мужем, если тот живет на другом конце континента и я его ни разу в глаза не видел?! Пусть наш выбор в данном случае совпал, но ведь его вкусы никоим образом не могли повлиять на мои!

Впрочем, наука умеет много гитик, и вкус – дело темное. Некоторый свет на эту проблему может пролить безобразная история, которую я решаюсь рассказать впервые – под, на первый взгляд, несколько претенциозным кубо-импрессионистическим, но, увы, вполне адекватным заглавием.

Дело было давно, в бытность мою профессором Корнелльского университета, то есть в первые, тронутые легким безумием, годы моей жизни на свободном Западе и, соответственно, последние месяцы моего второго брака. Чем уже задается некоторая небинарность наших с женой отношений в тот тревожный период. Но речь не о них, а о том, что стало приходить им на смену. Ограничусь, по возможности, одним витком этой многофигурной одиссеи.

Поиски впечатлений однажды привели меня на вечеринку клуба, неформально именовавшегося Cornell Singles, Корнелльские Одиночки. Ввела меня в него одна незамужняя коллега, с которой… – но не будем отвлекаться, – сказавшая, что туда допускаются и лица, состоящие в браке, однако чувствующие себя одиноко и потому взыскующие внебрачных радостей. Это подтвердила первая же моя партнерша по танцам, отчеканившая с фирменной англо-саксонской эксплицитностью: «I am married, but I take lovers, so it’s up to you» («Я замужем, но завожу любовников, так что дело за вами»).

Не знаю, что мне в ней не понравилось, это ли заявление или что другое, но выбрал я себе другую, высокую, худую, даже слегка костлявую, с белой никогда не загорающей кожей, крупным, хорошо очерченным красным ртом, большими голубыми глазами и неотразимым для выросшего на Хемингуэе именем – Б. Фамилия тоже оказалась что надо – французистая, начинавшаяся с аристократического «де».

Б. была специалисткой по одному великому дальневосточному языку и замужем за носителем другого, бо́льшую часть времени проживавшим, как уже было сказано, на другом побережье, где-то в Калифорнии. Его звали В., и мне, как, в сущности, тоже было сказано, никогда – ни раньше, ни впоследствии – повидать его не пришлось.

Мы с Б. сразу поняли друг друга и стали деловито и очень регулярно встречаться, в основном у нее дома. Отношения у нас сложились, выражаясь по-современному, асимметричные, с некоторым по-барски садистским креном в мою пользу, но вполне устойчивые. Никаких феминистских заявлений о равноправии полов и проч. от Б. не поступало; это был честный, немного жесткий, лишенный всяких сантиментов половой пакт, условия которого не были нигде прописаны, но по умолчанию неукоснительно соблюдались. По-видимому, он удовлетворял обе стороны.

Не надо представлять себе Б. какой-то сексуальной рабыней. У нее, судя по всему, был нетривиальный любовный опыт, уходивший корнями в легендарное хипповое прошлое. Один из ее рассказов-воспоминаний о студенческой жизни начинался словами: «Когда в Гарварде я жила с двумя поэтами…» Хемингуэй, помноженный на сексуальную революцию шестидесятых, – это было не слабо! Красавицей я бы ее не назвал, особенно из холодной многолетней дали, но тогда, сквозь тусклый огнь тестостерона, мне все виделось в ином свете.

У моей жены тем временем развертывались свои параллельные интрижки, одна из которых впоследствии привела к ее новому браку, но мои отлучки стали вызывать у нее приступы ревности, не понятной рациональному мужскому уму, хотя, вероятно, объяснимой в рамках все той же триангуляции. И в один прекрасный день я совершил совсем уже безумный вираж: будучи заведующим кафедрой, причем довольно склочной, я тайно переехал к Б., не оставив никому ни адреса, ни телефона. На кафедру я периодически звонил и заходил, а порой, когда жены не было, забегал и домой. В летние месяцы особых трудностей все это никому не создавало.

Следующим поворотом и без того достаточно треугольного сюжета стал роман, возникший у меня с женщиной, жившей, по иронии судьбы, как и В., на тихоокеанском берегу. Встречались мы в разных точках континента, в частности в Калифорнии, где угодно, но, разумеется, не в Итаке. То есть до поры до времени это разумелось, а потом разум был, как водится, потеснен в своих правах, и я пригласил ее приехать, опять-таки тайно, в наш городок, имя которого с гомеровских времен овеяно адюльтерными коннотациями. Поселить же ее я решил у Б.

Б. была в курсе моих планов и, верная, как я понимал, своим шестидесятническим ценностям и мазохистским наклонностям, не возражала. Гостье я объяснил, что Б. – мой хороший друг, та отдала ей на время свой дорогой «Ауди» (я еще не водил!), у двух сверстниц-американок сложились рабочие отношения, и треугольник приобрел черты если не равносторонности, то почти полной равнобедренности. А один долгий день мы с моей гостьей провели вдвоем на пустынной даче моего любимого старшего коллеги, заведовавшего русской кафедрой до меня. Фиеста явно удалась.

В дальнейшем мы с Б. постепенно расстались, а с новой дамой объединились в Калифорнии. В качестве корректного прощального подарка Б. преподнесла мне шедевр средневековой японской литературы (в английском переводе) – написанный женщиной тысячестраничный роман о похождениях любвеобильного принца Гэндзи.

…Семь лет спустя (с прекрасной калифорнийкой мы к тому времени уже фактически разошлись) я проводил саббатикал на Восточном побережье – в Национальном гуманитарном центре, созданном на базе трех университетов Южной Каролины и образовавшем географический пункт под названием, хотите верьте, хотите нет, Research Triangle (!) Park. Оттуда я среди прочего съездил, благо не так далеко, как из Калифорнии, с лекцией в Корнелл – повидать старых знакомых и себя показать. Остановился у своего любимого бывшего заведующего, но не на даче, а в уютной подвальной квартирке его итакского дома.

Однажды днем его не было, у меня образовалось окно в пару свободных часов, и я позвонил Б. Она не удивилась, так как уже знала о моем приезде. Заскочить охотно согласилась, но что-то долго не шла. Чего она там копается? – c нетерпением думал я. Наконец, она появилась и после чашки кофе стала без лишних разговоров раздеваться.

Сюжет неумолимо близится к закономерной развязке, и я ее не утаю, иначе зачем было огород огородить, но, как это ни странно, моя память не сохранила – опять вытеснение? – самой драгоценной детали.

По ходу наших упражнений, скорее всего в одну из тактических пауз, я обратил внимание на нечто, что заставило меня обеспокоиться состоянием здоровья партнерши.

– Are you OK? What’s this white stuff? («Ты в порядке? Что это такое белое?»)

– Oh, that!.. Must be Victor («А-а, это!.. Должно быть, Виктор»), – как всегда без выражения проговорила Бретт.

Чего, убей меня бог, не помню, это, была ли роковая проба рутинным образом поднята на поверхность на кончике эротического зонда, или же, неровен час, с дегустаторской безмятежностью пригублена, – в порядке пророческого овеществления моего заглавного тропа.

Мудак и зануда

Басни о такой парочке нет, но по отдельности им посвящены две жемчужины современного фольклора:

Что такое зануда? С женской точки зрения – мужчина, которому легче отдаться, чем объяснить, почему этого не надо делать.

Жена говорит мужу, что он такой мудак, такой мудак, такой мудак, что на мировом конкурсе мудаков он занял бы… второе место. «Почему же второе?!» – «Да потому, что ты мудак!..»

Сходны сюжеты: успех, он же поражение; способы повествования: вопрос – ответ; и пуанты: резонерские ремарки женщин. Еще одна общая черта – философская направленность не столько на житейские проблемы, сколько на природу знания.

Особенно ясно это прописано в случае с занудой. Уже по жанру перед нами не просто психологический этюд, а платоновский диалог о смысле слова. Лексикографической завязке соответствует аналогичная развязка, правда «открытая»: определению рассматриваемое понятие так и не поддается. Более того, объектом безуспешной попытки истолкования служит особый склад мышления («занудство»), парадоксально настаивающий как раз на формальной строгости рассуждений.