Александр Зелёный – Последняя инстанция (страница 3)

Он закрыл лицо руками и всхлипнул. Его трясло. Савелий потрепал беднягу по плечу.

– Ну не убивайся ты так. Все смертны. Очень мало людей после смерти могут сказать, что, мол, вот я такой молодец, все дела закончил, никто в беду после моего ухода не попадёт, так что я пошёл. А даже если кто так и говорит, то, скорее всего, ошибается. Это тебе не в отпуск внезапно сорваться. Не ты первый, не ты последний. Справятся небось. Знаешь, время лечит. Свыкнутся поди. Куда денутся? Конечно, будет тяжело: человеком ты хорошим был, надёжным. Опора семьи, так сказать. Да и ушёл рано, неожиданно. Но всё наладится у них, я уверен. Друзья помогут, родственники.

– Как я умер? – глухо повторил Никита, не отрывая ладоней от лица.

– Просто, как и многие. Помнишь, у тебя машина стучала справа спереди? Ты ещё в сервис собирался? Ну вот пока ты туда ехал, у тебя колесо и отлетело. И ты прямо под грузовик. Без шансов. Ты врач – сам понимаешь: после таких аварий обычно прямиком дорога к ямке два на полтора и деревянному крестику.

Никита взглянул на Агафона. Уборщик простодушно глядел ему прямо в глаза. Три из четырёх путей с перекрёстка тонули во мраке и только тот, откуда Никита пришёл, заканчивался чем-то определённым: вездесущим фойе, как будто он отошёл от него на тридцать метров, а не брёл по коридору добрые полчаса. Намёк оказался достаточно прозрачным: куда бы ты ни пошёл здесь, ты или окажешься во тьме, или выйдешь обратно к выходу. Никита прилагал все усилия, чтобы не скатиться в панику: будучи человеком хладнокровным, он и сейчас старался сохранить трезвость рассудка, какой бы абсурдной не выглядела окружающая его действительность. В голове твёрдо засела мысль, что стоит дать волю панике, и она тут же ввергнет тебя в безумие, откуда уже нет выхода. На данный момент всё вокруг выглядело спокойным, пусть и очень необычным. Поэтому стоило хотя бы пытаться сохранять спокойствие.

Никита шумно вдохнул воздух.

– Как мне найти здесь главного? Я хочу знать, что с моей семьёй. И мне нужно выяснить за что меня сюда отправили.

– Главного? – Агафон в задумчивости покусал губу. – Главного… Эк у тебя запросики, конечно! Вообще, говорят, что главный у нас вроде как Савелий Эммануилович. Грахм фамилия. Но вот как его найти – кто ж его знает? Не задавался как-то никогда такими вопросами. Слышал вроде, на верхних этажах у него кабинет. Но только как ты его там найдёшь? И он это, кхм, неразговорчивый обычно, да. Ты эту затею лучше оставь пока. Тебе и внизу одному сейчас не стоит ходить. Главного он собрался найти, ишь!

В глазах Никиты стоял плохо скрываемый ужас. На минутку ему показалось, что уборщик смутился за организацию работы этого места.

– Ну, оно у нас как бы само работает, понимаешь? Без главного. Каждый просто делает свою работу. И всё. Не задавая лишних вопросов и не вдаваясь… в подробности! Вообще, что ты от меня хочешь? Я уборщик! Вот ты кого из врачей встретил? Квентия? Вот, значит ты к нему и приставлен, у него и спрашивай что да как. Он тебе и работу покажет, и расскажет, что надо. И что не надо. Только имей в виду: лучше вот так один не ходи. Ни на верхние этажи, ни уж тем более на улицу. Те, кто попали сюда на работу, но отлынивают или пытаются уйти, растворяются без следа. Ты свихнёшься и заблудишься во тьме. И выхода уже не будет, никто тебя не спасёт и не найдёт. Или ещё хуже: тебя отправят в Пустоту за отлынивание от работы. Разум тебе сохранят, но ты вечность будешь висеть в темноте и тишине, совсем один. Чувствуешь, как тьма сгущается вокруг?

Старичок замолчал и испытующе посмотрел на Никиту, видимо, чтобы убедится, что тот проникся серьёзностью сказанного. Мороз пробежал по коже. Никита поёжился и искоса посмотрел на непроглядный мрак, таящийся в коридорах. Как будто на границе света обрывалось само мироздание, а дальше – только первобытный, необузданный хаос. Никите показалось, что окружающая его действительность вроде как становилась всё более серой, из неё уходили последние краски, а жёлтые фонари во внутреннем дворе стали меркнуть, скрывая остовы проржавевших машин.

– Поэтому, – подытожил Агафон, – иди-ка ты обратно к регистратуре, найди Квентия и внимательно его слушай. А ещё лучше – и не отходи от него. А там, глядишь, и найдёшь способ узнать что с семьёй. У нас народу много разного обитает: может кто и подскажет чего. Торопиться теперь тебе некуда.

Уборщик ловко спрыгнул с каталки и принялся сметать мусор, недавно собранный в аккуратную кучку, на новое место, только что очищенное. Никита с минуту смотрел на него, наблюдая за мерным, гипнотическим движением метлы. Всё это не сон, в этом нет никаких сомнений. Возможно, не смерть, конечно, но точно не явь. Может, он правда попал в аварию и сейчас находится в коматозном состоянии? Застрял между тем Светом и этим? Как врач, Никита не раз слышал от пациентов, выходящих из состояния комы или клинической смерти истории о бреде, который они не могли отличить от реальности. Почти все из них в те моменты были уверены в реальности происходящего. И мозг, находящийся на грани гибели, рисовал более чем убедительные галлюцинации. А эта аллегория в виде госпиталя, куда попал врач, чтобы лечить души, вполне могла быть рождена Никитиным сознанием. Кроме этого, не менее яркая аллегория – мрак и угроза забвения в бездействии могли быть воплощением его борьбы за жизнь. Поэтому не стоило терять времени, а лучше стоило подыграть собственному подсознанию.

Никита кивнул, довольный своими умозаключениями, ловко спрыгнул с каталки, весело махнул Агафону и бодрым шагом отправился обратно в фойе, стараясь не обращать внимания на догнивающий внутренний двор за окнами. «Какое у меня всё-таки богатое воображение, – размышлял он на ходу. – Даже стук в машине приплёл к гибели. Ловко». Тем не менее, в голове продолжала расти гадкая мысль о реальности происходящего, но Никита гнал её прочь, как только мог.

В фойе свирепствовал негр-охранник в своих чёрных, непроницаемых очках. Абрахам, вспомнил Никита. Блюститель порядка стоял возле входных дверей и вышвыривал наружу тени, держа их за шиворот, как заправский вышибала английского паба. Другие тени всё так же безучастно, как раньше, сидели на стульях, ожидая своей участи. Абрахам орал, что нечего притаскиваться сюда для выяснения отношений.

– Пошли прочь! – надрывался Абрахам, страшно раздувая ноздри. – Все в порядке очереди. Пошли прочь или вы хотите, чтобы я снял свои очки?!

Тени стали копошиться гораздо меньше и медленно потянулись к выходу. Возле регистратуры, облокотившись на стойку, стоял всё тот же Квентий и что-то говорил худенькой перепуганной брюнетке, тоже одетой в халат доктора. Она мелко дрожала и всхлипывала. По щекам текли слёзы. За стойкой по-прежнему стояли девушки-близняшки и слушали Квентия, не сводя с него глаз. Они были настолько похожи, словно одна из них – это просто отражение другой. Квентий заметил Никиту и призывно махнул ему рукой.

– Ещё одну коллегу прислали, – объявил он Никите, кивнув на брюнетку. – То целыми эпохами никого не дождёшься, то сразу двое. Мироздание развлекается, не иначе.

Квентий повернулся к хихикающим близняшкам за стойкой и указал на них рукой.

– Это Алина, а это – Галина. Или наоборот. Их никто различить не может, а может они и сами не различают. Короче, неважно: они всё равно всё время вместе ходят. Ты как – набегался, насуетился? Свыкся? Готов работать или ещё по коридорам поносимся? Побьёмся о стену? Покричим?

Никита неуверенно кивнул.

– Вот и ладушки. Так, девушки, вызовите кого-нибудь из докторов: пусть новенькую оформят и в курс дел наших вечных введут. Мне и одного подопечного хватит. Я пока с Никитой по отделению пройдусь. И хватит наконец орать! – внезапно взорвался Квентий и обернулся на охранника.

Абрахам на секунду умолк, повернулся к Квентию и оскалился рядом белоснежных зубов, так сильно контрастирующих с его тёмной кожей. Затем он вернулся к вышвыриванию теней под дождь. Девушки хихикнули: Алина (или Галина?) стала рыться в каком-то толстом пожелтевшем справочнике, другая взялась за древний дисковый телефон. Квентий ещё мгновение сверлил охранника испепеляющим взглядом, затем взял Никиту под руку и повёл мимо лифтов с полузакрытыми дверьми. Там, в шахтах, что-то искрило и лопалось. Двери силились закрыться, но каждый раз лишь дёргались и с тяжёлым лязгом возвращались в исходное положение. Никита и Квентий приближались к широкому дверному проёму. Здесь как будто было светлее и даже звуки слышались отчётливее. Даже мысли в голове и те стали более ясными. Перед ними показалась лестница. От ступеней, ведущих вниз, несло сыростью и плесенью. Там колыхался едва заметный туман, висящий в воздухе рваными клочьями. Лестница наверх выглядела гораздо лучше и определённо использовалась весьма часто: ступени имели сколы, а плитка кое-где подстёрлась. Квентий стал уверенно подниматься наверх, увлекая Никиту за собой.

Глава 2. Эффект плацебо.

С каждой минутой, проведённой в этом месте, называемом всеми местными «Пограничьем», Никита всё отчётливее осознавал, что действительно мёртв. Так уж человек устроен: до последнего он будет уверять себя, что всё хорошо, даже если нет никакой надежды на просвет. Так, смертельно больного человека близкие будут хвалить за то, что он смог сегодня самостоятельно поесть. Подбадривают его, цепляются за любые аргументы, чтобы убедить в эффективности паллиативного лечения. Они называют его сегодняшнюю возможность встать с постели настоящим подвигом и выдают это за положительную динамику, хотя надежды нет. И это естественно, поскольку в противном случае они бы сошли с ума. Ведь делают это они больше для себя, чем для него. Больной лишь слегка улыбается, сдерживая боль, чтобы подбодрить их в ответ. Никита придумывал всё новые и новые признаки того, что происходящее – сон или бред. Но с каждым мгновением всё отчётливее понимал, что возврата нет. А он сам и есть тот самый безнадёжный больной, радующийся простым радостям, несмотря на грядущую агонию. А в его случае – несмотря на грядущее осознание собственной смерти.