Александр Зелёный – Последняя инстанция (страница 2)

Он повернулся и оторопел. Позади красовалась стена с уходящими, направо и налево, коридорами. Он никуда не сворачивал, это точно. И никаких окон на пути ему не встречались! А теперь в левой стене красовалось мутное окно, залитое вездесущим дождём!

И тут Никите впервые стало по-настоящему страшно. Сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди, воздуха не хватало, а сознание проваливалось в какую-то бездну, откуда не может быть выхода. Если это сон, то ему давно пора проснуться.

И он побежал обратно. По крайней туда, где ему казалось, что это самое «обратно» может находиться. Мелькали безликие двери и не менее безликие коридоры. Стук ботинок по-прежнему еле доносился до его слуха. Он метался по коридорам и даже рискнул позвать на помощь.

– Эй! Кто-нибудь! Ау!

Крик утонул в ближайших стенах и сразу стих. Он бежал и бежал. Появилось ощущение, что в шуме дождя кто-то злорадно хихикает. Тьма стала сгущаться вокруг, лампы над головой работали всё хуже и хуже, готовые погаснуть в любое мгновение. Он чувствовал на спине чей-то плотоядный взгляд. Никита всеми фибрами своей души осознавал, что позади него тьма. Что стоит ему остановиться и она проглотит его. Что никакого коридора и света сзади уже нет и быть не может. Там смерть.

Наконец, впереди забрезжил слабый свет, Никита прибавил прыти и выскочил обратно в фойе. На скамейках всё так же колыхались тени, на улице шумел дождь.

– Опасно бродить вот так в одиночку по коридорам. Тем более в первый день.

Рядом с ним стоял коренастый низенький мужчина с усталым взглядом в медицинском халате. Это был обладатель правильного греческого носа и аккуратной короткой причёски, с сединой на висках. Он безучастно смотрел на Никиту, чуть наклонив голову на бок.

– Я искал выход, – выдохнул Никита.

– Выход? Выход там, – мужчина невозмутимо кивнул на грязную дверь, ведущую наружу. – Но не советую выходить из больницы. По крайней мере, пока. Погибнешь быстрее, чем в коридоре. Так, теперь формальности.

Он повёл квадратными плечами и пошёл к стойке регистратуры, откуда по-прежнему доносились смешки. Никита в нерешительности оглянулся на тени на стульях и поспешил следом. Уж больно подробный сон, подумал он.

За стойкой стояли две девушки-близняшки, неестественно высокого роста. Из-за этого определить их возраст оказалось довольно затруднительно. Обе тоже были одеты в медицинские халаты, из-под шапочек выбивались тускло-рыжие волосы. На смеющихся лицах прыгали мелкие веснушки.

Проводник Никиты бесцеремонно перегнулся через стойку и стал там что-то искать. Девушки не обратили на это никакого внимания и во все глаза рассматривали Никиту.

– Квентий, а это кто? – спросила та, что слева.

– Новый сотрудник, – буркнул Квентий, усердно что-то копая за стойкой. – Только приехал. И сразу попёрся в правый коридор. Один.

Девушки ахнули, одновременно смешно вскинув брови. Та, что справа, покачала головой.

– Не ходите так один в правый коридор. Это же почти то же самое, что ходить под дождём!

– Конечно, конечно, – уверенно закивала левая.

– Так, стоп, – разозлился Никита. – Вы вообще кто? И я где? Что за правый коридор? Почему на сиденьях тени?!

Он злобно ткнул пальцем в сторону неясно колышущихся на стульях сгустков мрака. Девушки в растерянности посмотрели на Квентия. Стойка под ним опасно прогнулась, готовая проломиться под его коренастым, низеньким, но могучим телом.

– Нашёл!

Квентий ловко спрыгнул на пол. В руках он держал потёртый планшет для бумаг с помятыми и грязноватыми листами, сплошь исписанными быстрым врачебным почерком. Квентий деловито полистал бумаги, сдвинув брови и, наконец, с сияющим видом ткнул коротеньким пальцем в одну из строчек.

– Так. Никита Григорьевич Громов. Земных лет: тридцать два года. Последнее место работы – врач-хирург. Женат. Есть сын… Э… Но это уже несущественно. Направлен к нам…

– Что значит «земных лет»?! – возмутился Никита.

– Это значит сколько лет ты провёл на Земле прежде, чем умер.

– Умер?!

Никита попятился. Девушки продолжали бессмысленно таращиться на него, Квентий листал бумаги, бормоча что-то себе под нос. Закружилась голова, хотелось сбежать от этого, забыться, проснуться наконец! Никита с силой ущипнул себя и не почувствовал боли. Он стал хлестать себя по щекам, но это тоже не дало результата: он не просыпался.

– Если хочется побиться в истерике, – не отрываясь от бумаг пробормотал Квентий, – советую выбирать левый коридор. Им хотя бы иногда пользуются.

Никита всё продолжал пятиться, пока не упёрся спиной в стену. Он нащупал рукой пустоту и обернулся. Левый коридор. Который лучше, чем правый. Схватившись за голову, он побрёл по коридору, пытаясь вспомнить ещё какие-нибудь способы проснуться. Его шатало, словно пьяного. Какая-то омерзительная мысль плотно засела в голове. Она стучалась, росла, заполняя собой всё сознание и вытесняя все остальные, даже панику и страх. Этой мыслью была уверенность, что коротышка у регистратуры прав: он, Никита Громов, после тридцати двух лет земной жизни, действительно мёртв. Что этот мир, каким бы невероятным он не казался, всё-таки реален.

Он бесцельно брёл по коридору. Его правую стену занимали грязные окна, выходящие во внутренний двор больницы: под дождём ржавели кареты скорой помощи неизвестной модели. Полусгнившие, покорёженные неизвестной болезнью деревья припадали к земле, среди расплывающегося газона, больше напоминавшего болото. Никита дошёл до очередного перекрёстка. Под ногами шуршал мелкий мусор, возле стены стояла видавшая виды грязная каталка времён двадцатого века, если не девятнадцатого. Никита устало сел на неё и закрыл лицо руками. Он был опустошён, голова гудела от звенящей пустоты. Сознание растворялось в шуме дождя за окном и потрескивании ламп над головой. Время текло медленно и неохотно, так, что уже невозможно было определить, сколько часов или минут прошло с момента его появления на этом перекрёстке. Может, он сидит здесь уже целую вечность? Возможно, и не было никакого фойе, такси, крикливого охранника и медсестричек-близняшек? А земная жизнь? Те самые тридцать два земных года? Они точно были? Или только показались ему во время раздумий на этой несчастной каталке? Может, всегда были только коридор, этот мусор и дождь за окном? Сознание куда-то улетало, истончалось, как сливочное масло на раскалённой сковороде. Сжималось до размеров атома.

К шуму дождя добавился новых звук: мерное шорканье. Сначала оно было еле слышным, но с каждым мгновением оно усиливалось и уже не оставалось сомнений: кто-то неспеша подметал пол.

Никита открыл глаза. На перекрёстке лениво работал видавшей виды метлой сутулый старичок в замызганном рабочем комбинезоне. Уборщик просто сметал сор и мусор от одной стены к другой. Люминесцентные лампы иногда сильно мигали и коридор на мгновения погружался в непроглядную тьму. Никита с тоской смотрел на уборщика.

– Первый день самый трудный, – объявил служащий, не прерывая свой труд. – Квентий – он хороший, но уж больно чёрствый, деловитый весь. Но его понять можно: он тут давно. Сколько народу ему приходилось вот так встречать? Запросто начнёшь принимать всё это за рутину. Это для тебя прямо событие произошло, а для него так – как кофейку выпить. Квентий стал забывать какого было там, за Чертой. Тут об этом мало кто помнит, – добавил уборщик, подумав.

Старичок с удовлетворением посмотрел на грязный пол, вытер руки о штаны и сел на каталку рядом с Никитой, поставив метлу между ног. С минуту они молчали, только лампы мерно щёлкали над головой, да капли стучали по ржавым карнизам. Старичок хмыкнул.

– Меня Агафоном зовут.

– Никита.

– Да, знаю, – с готовностью закивал Агафон. – У нас тут новости быстро разлетаются. Рутина, понимаешь? Скука. Скоро привыкнешь и тоже будешь всех новеньких знать ещё до того, как они рот раскроют. Да и до того, как они приедут, тоже будешь.

– Как-то это не похоже на Загробный мир, – наконец сказал Никита. – Это какое-то чистилище? Я ничего не понимаю. Что я должен делать?

– Немудрено, что не понимаешь, – хмыкнул Агафон. – Умираешь-то не каждый день. Это не Загробный мир, до него ты не доехал. Это – Пограничье. Обычно здесь не задерживаются: проскакивают насквозь и сразу отправляются в Рай или Ад, это уж кому куда положено. Но есть те, кто застревают здесь. По разным причинам. И им требуется помощь, чтобы идти дальше, завершить свой путь. Мы сейчас в госпитале, где такие души лечат. Без этого, без лечения – они обречены.

Стало быть, это какая-то серая зона, подумал Никита. Некая граница между жизнью и смертью. Переходное состояние. Своего рода река Стикс местного разлива, только вместо воды – этот город, а лодку Харона заменили на потёртое такси. Для адаптации современных усопших, что ли?

– И почему я здесь? Какая мне нужна помощь? Я что-то не завершил? Что-то держит меня на Земле?

Старичок добродушно улыбнулся, но в старческих выцветших глазах читалось сочувствие.

– Нетушки. Ты здесь, чтобы помогать тем, кто застрял в Пограничье и попал в наш госпиталь. Ты-то и будешь их лечить. Ты – доктор.

– Я ничего не понимаю, – Никита схватился за голову. – Какие души?! Как их можно лечить? Какой, к чертям, госпиталь?! Это какое-то безумие! Как я мог умереть? А моя семья? Юлька ведь не работает у меня. Как они теперь с Лёшкой будут? Что с ними будет? Нет, этого всего не может быть! Кошмар какой-то! Безумие, безумие…