Александр Зарубин – Волчья дорога. История времен тридцатилетней войны (страница 5)
Опять шум у двери. На этот раз не грубый стук, а осторожное, почти ласковое царапанье.
На пороге никого не было. Только вязанка хвороста валялась. Раньше ее здесь не было, трактирщик не побрезговал бы унести. И опять знакомое чувство – как будто кто-то смотрит в глаза. Она невольно улыбнулась ласково серому закатному небу.
«Ты всё напутал, милый ангел. Не поможет, печка – то сломана. Но всё равно спасибо», – подумала она, но вязанку в дом все-таки затащила. Осмотрела обломки печи – может, удастся сложить из них подобие очага. Топят же как-то и без трубы, далеко на востоке…
А господин трактирщик тем временем с нараставшей яростью смотрел на зимний лес. Выходил он из своего трактира за дровами, а в лесной домик забрёл по дороге. И вот тебе – там, где всего пару минут назад оставил добрую вязанку, её не оказалось. А ещё на пушистом раннем снегу не было ничьих следов, но этого трактирщик уже не заметил – красная ярость залила глаза, крепкая сучковатая палка сама прыгнула в руки.
– Ещё и воровка. Ну я ей… – прорычал он, разворачиваясь обратно.
На тропинке встала, загородив дорогу, серая неверная тень. Трактирщик, не сбавляя хода, замахнулся – и еще какое-то время не мог понять, почему он лежит, если только что стоял, куда делась из рук изломанная палка, что такое тёплое и густое течёт по груди и руке… И чья кровь капает с кривых жёлтых клыков…
1—7
Мертвый дом
Небо над дорогой чернело, заволакиваясь тучами. Короткий злой ветер сдувал снег с поросших густым черным лесом холмов у дороги. Капитан Яков Лесли ругался. Ругался он виртуозно, со всем богатым армейским опытом – щедро мешая немецкие слова с английскими и удобряя изящной французской речью. Иногда в цветистых оборотах промеж иных слов мелькала и таинственная kusma’s mother, подслушанная капитаном у шведских костров – эти ребята хорошо разглядели её у себя, в землях полуночных и обещали в Германии всем ее показать. Когда-нибудь, если сочтут немцев достойными. А теперь и Яков возносил ей хвалу, облегчая заодно командирскую душу. Было от чего – рота умудрилась сбиться с пути, потеряв тропу в этом поросшем скелетами деревьев лабиринте. Да еще обоза чуть не лишились – посланный поторопить задние ряды юнкер умудрился свернуть не туда и заблудиться. В итоге день марша псу под хвост и… Капитан с чувством проговорил последнюю фразу, старательно, как бы ни к кому не обращаясь, сплюнул и сказал, уже нормальным голосом:
– Придется ночевать в поле, делать нечего, – солдаты заметно погрустнели. Дело, конечно, привычное, но зимой и в непогоду – приятного мало. Юнкер, всю капитанскую речь простоявший столбом, встрепенулся, оглядел шевелящийся под ветром кроны деревьев и неуверенно сказал:
– Тут, вроде, в той стороне дом есть. Слышите, дымом пахнет…
Капитан ничего такого не слышал, но на всякий случай, приказал проверить.
В той стороне дом и вправду нашёлся. Крепкая деревянная, обложенная понизу тяжёлыми валунами постройка – то ли трактир придорожный, то ли чье-то небогатое поместье. Пара конюшен и каких-то сараев, высокий забор вокруг. Хороший дом, крепкий. Но мёртвый – не дымится на крыше труба, не горит свет в тёмных, забитых наглухо окнах. Сорванные с петель ворота сиротливо лежат на земле. И никого, хотя человеческих следов вокруг немало. Люди Лесли осторожно вошли внутрь, капитан дёрнул дверь – заперто. Огляделся, ударил в неё кулаком. В окне наверху с треском распахнулись ставни, в лицо Якову уставился мушкетный ствол и чей-то голос довольно грубо предупредил Якова, что место занято.
Яков упёр руки в бока и ответил, что такие аргументы и у него найдутся.
Вслед за стволом в окне показался и его владелец, настоящий гигант, мушкет казался в его руках детской игрушкой.
– Эй, господа, этот дом мы первые заняли, – голос у него был под стать росту.
– Имперская армия, рота капитана Якова Лесли. У меня сотня человек под ружьём и все замёрзли как котята. Именем императора открывайте, пока мы не начали греться, подпалив тут все к чертям.
– Подождите. – вмешался ещё один голос. Этот не грохотал литаврами, не рычал и не сыпал командами. Он лился тихо и вежливо – но так, что перебранка разом смолкла. Гигант в окне исчез, зазвенели засовы, и дубовая дверь распахнулась настежь перед капитанским носом.
– Прискорбное недоразумение, господа, – поприветствовали капитана на немецком – правильном, но с чётким французским акцентом.
Яков учтиво приподнял шляпу, поёжился – зимний мороз больно укусил за уши, и внимательно рассмотрел человека перед собой. Невысокая, узкоплечая фигура, ладный и удобный, несмотря на портновские изыски кафтан, утончённое лицо, хоть и не первой молодости.
– Согласен, прискорбное. – ответил Яков. – С кем имею честь?
– Рене, Аббат Эрбле, к вашим услугам. Пользуясь миром путешествую по Германии. Мой спутник принял вас за грабителей.
– По нынешним временам – предосторожность разумная. – согласился капитан, кивнув для порядку.
– Я так понимаю, что грабить никто никого не собирается, так что заходите, господа.
– А где хозяин дома? – спросил Яков, оглядывая еще раз темную в лучах закатного солнца громаду.
– Висел какой-то бедолага на воротах. Наверное, это был он.
– Довольно невежливо с его стороны, – прогрохотал громкий голос. Вниз спустился обладатель мушкета – высокий, широкоплечий, громогласный человек с немыслимо закрученными усами. Яков чуть поморщился – в глаза ударил блеск золотого шитья на его перевязи.
Первый из французов сделал изящный жест в его сторону.
– Разрешите представить моего спутника – Исаак де Брасье, шевалье из Пикардии.
Капитан ещё раз приподнял шляпу, подставив морозу закоченевшие уши.
– Очень приятно, – пробасил гигант.
– Так что с владельцем? – спросил Яков еще раз.
– Мы его похоронили и, раз уж я духовное лицо пусть и без кафедры – прочитали молитву. Больше сделать для бедолаги мы все равно ничего не могли, а ночевать в лесу из-за этого глупо…
– Война, что поделаешь. – пожал плечами капитан.
Вообще-то уже мир, но бедолагу эти тонкости сейчас явно не волновали. Капитан обернулся и махнул своим – располагайтесь, мол. Его люди давно вошли и привычно, без лишней суеты разбрелись по двору, устраивая лагерь.
Последний, ярко-алый луч заходящего за ёлки солнца ударил капитану в глаза, заставил поморщиться. На арке ворот чёрной тенью сидел человек – кто-то из солдат залез срезать верёвку повешенного – на амулеты.
1—8
Непростой разговор
Все заботы о размещении роты капитан без зазрения совести свалил на сержанта. Пока тот, иногда порыкивая на подчинённых аки лев рыкающий на газелей, носился взад и вперёд, капитан засел в холле. Один невезучий сундук был мгновенно пущен на дрова, весело затрещал огонь в печке. Капитан придвинул стул поближе к поплывшему по зале приятному теплу. Французы расположились напротив, за длинным, изрядно истёртым столом тёмного дерева. Их было двое – гигант и его изящный спутник. И ещё десяток слуг, старший из которых – высокий полноватый парень с наглым лицом что-то долго говорил своему патрону по-французски, опасливо косясь на капитана. Впрочем, слуг француз сразу отослал прочь коротким жестом, велев подать вина, и не беспокоится попусту. Капитан в ответ приказал выставить на стол курицу из юнкерской добычи. Огонь трещал, отбрасывая мерцающие пятна жёлтого света на тёмные балки потолка и белёные стены. Постепенно подходили на огонёк люди капитана – Лоренцо, чернявый и обманчиво-мелкий итальянец, ротный прапорщик, Мушкетер Ганс – этот встал у входа, подперев плечом дверь и глядя в никуда холодными серыми глазами. Потом подошёл погреться и разобравшийся с делами сержант.
Капитан отдыхал и немного бесцеремонно рассматривал французов, а они его – точнее его плащ, небрежно брошенный на один из стульев. Хороший, тёплый плащ, недлинный и с широкими рукавами – покроя, который на восток от Рейна называют мушкетёрским, а на запад – a-la cossak. Шведы привезли его в Германию, вместе с кузькиной матерью, из стран полуночных, а уж у них переняли покрой все, кому не лень. Капитан пару минут удивлялся такому интересу к заурядному, в общем то, предмету гардероба, потом кое-что вспомнил, кивнул на плащ и сказал одно слово:
– Нордлинген, – плащ был французский, трофейный, взятый на поле той, несчастливой для империи битвы. Чужие вензеля капитан спарывал сам и на редкость криво – латинская буква L была ясно видна даже в таком свете.
– Трофейный? Кому-то не повезло.
– Случайно, не Ваш, месье? – мягко усмехнулся капитан. Младший из французов ответил на улыбку улыбкой.
– Нет. Я лицо духовное…
Теперь пришёл черёд капитану удивляться. Француз конечно выглядел сугубо штатским человеком – тонкое, моложавое, очень правильное лицо, длинные, раскинутые по плечам волосы. Дорожный кафтан – неброский, ладный, одинаково годный и для бивачного костра и для дворцовой залы. Руки в перстнях, небрежно державшие отливающий рубином бокал. Изящные, немного женственные кисти рук. Но глаз у капитана был намётанный – шпагу эти тонкие пальцы держат куда уверенней, чем четки.
Француз заметил направление его взгляда и улыбнулся ещё раз – понимающе.
– Да, было время, и я шагал под барабанный бой. Но оставил службу после осады Ла-Рошели – молитвы и проповеди кормят лучше, чем марши и караулы.