Александр Зарубин – Волчья дорога. История времен тридцатилетней войны (страница 4)

– Что происходит? – бросил НеЛис на ходу

– Застегнитесь, юнкер, не лето. Кто-то грабит деревню.

– Нашу деревню, – уточнил подошедший мастер-сержант, с видом, не предвещавшим налетчикам ничего хорошего.

Тут с противоположной стороны раздался громкий треск, и сразу – истошное блеянье. Похоже, налетчики дорвались до скотного двора.

– Эй, ребята, – крикнул сержант своим, да так, что все прочие звуки испуганно затихли на мгновение, – там какая-то сволочь хочет украсть наш обед. Люди за его спиной захохотали. Забил барабан.

– Рейнеке, держитесь меня. Выступаем, – скомандовал Яков, надвинул на лоб широкую шляпу и махнул рукой. Барабаны пробили частую дробь, рота, сомкнув ряды, пошла, следуя за белевшими в ночи перьями на капитанской шляпе. Яков повел людей не на улицы – в хаосе схватки никто не отличил бы своих от чужих. Вместо этого он вывел солдат в поле, во фланг атакующим. Вышли хорошо, скрытно – всадники в чёрных плащах так спешили ворваться в деревню, что разворачивавшуюся на засыпанных снегом огородах пехоту сразу не заметили. Не заметили, пока люди Лесли не ударили залпом. Снопы пламени разом вырвались из длинных мушкетных стволов, фигуры нападавших – чёрные тени на фоне рыжего пламени – заметались, поворачивая коней навстречу. Первая линия мушкетёров шагнула назад, за спины второй. Вторая, угрюмо ворча, вскинула стволы наизготовку. Ещё залп – слитным, оглушающим рёвом. На той стороне метались и падали люди и кони – гротескные тени, под равнодушным светом луны.

– Вторая – заряжай, – прокричал Ганс. Стрелки отступили назад, срывая с перевязей берендейки с новым зарядом. До Якова донёсся глухой, размеренный стук шомполов.

– Третья – целься.

Мушкетёры третьей упёрли сошки в мёрзлую землю, наклонились, ловя черноту ночи на прицел. Очередное па в заученном танце пехотного боя. Все в роте знали его наизусть и могли станцевать и с закрытыми глазами – неважно, ночь сейчас или не ночь. На той стороне тоже были ветераны – земля под капитанскими сапогами ощутимо дрогнула. Попавшие под фланговый огонь нападавшие развернулись и, горяча коней, лавой пошли навстречу роте.

– Третья – залп, – граненые стволы плюнули огнем, сполох света выхватил у тьмы хрипящие конские морды, всадников в развевающихся подобно крыльям плащах, тускло блестящие клинки и усатые, искаженные яростью лица. Кто-то упал, перелетев через голову, истошно, жалобно заржала, заваливаясь набок, лошадь.

– Пики – к бою, – шестифутовые ясеневые древки задних рядов опустились. Забил барабан. На длинных, игольной остроты жалах хищно сверкнула луна. Всадники осадили коней, сверкнули короткие, злые вспышки пистолетных выстрелов. Под ухом у Якова неприятно просвистел, рванул за волосы холодный ветер. Яков озлился и махнул своим – вперёд. Пехота сделала шаг, древки качнулись. Всадники развернули коней и ускакали прочь – топот копыт растворился в ночи.

Огонь догорал, со стороны деревни ещё стреляли и слышался звук стали, но уже гораздо тише. Основная масса нападавших рассеялась в ночи, теперь селяне добивали тех, кто успел прорваться в деревню. Помощь им явно не требовалась.

– Ваша шляпа, герр Капитан, – окликнули Якова сзади. Кто-то из солдат протянул капитану пробитую в короткой перестрелке шляпу. Лесли и не заметил, как ее потерял.

– Спасибо, – ответил Яков, быстро осматривая ряды. Вроде все на месте. Ганс со своими мушкетерами сосредоточенно заряжает стволы. Сержант остался в деревне – прикрывать обоз. Рейнеке – где юнкер, мать его, – подумал капитан, не находя взглядом в рядах высокой, нескладной фигуры…

Юнкер обнаружился в деревне – растрёпанный, тяжело дышащий и с окровавленной шпагой наголо. За спиной у него сидел, привалившись к стене дома, сержант, держась руками за окровавленную голову. Пока рота выходила из домов в поле, юнец сумел потеряться. Метаться один по ночному полю парень, слава богу, не стал. Вместо этого вернулся обратно в деревню, к сержанту, оставленному сзади прикрывать обоз. Очень вовремя – пара десятков нападавших пыталась прорваться из ставшей ловушкой деревни через их баррикады. В короткой схватке сержант очень неудачно получил саблей по голове, люди Лесли на мгновенье дрогнули. Но тут юнкер влез в бой со шпагой наголо. И сумел продержаться, один против многих, пока не пришла подмога. «Молодец», – подумал капитан, хотя, судя по виноватому лицу, юнкер явно считал иначе.

– Герр капитан, я… – но Яков прервал взмахом руки начавшийся было поток извинений.

– Просто в следующий раз не теряйтесь, юнкер. Ночной бой – дело такое, тут генералы, бывало, и армии теряли. Хорошо, что догадались вернуться. И за сержанта спасибо.

Сержант меж тем при виде капитана собрался, встал и более-менее бодро отдал честь.

– Как Вы, сержант?

– В порядке, герр капитан, мозг не задет. Вот только шляпу мне в решето превратили, ироды. Как у Вас?

– Тоже в порядке. Нападавшие разбежались, кто успел. Интересно, только, кто они такие?

– Какие-нибудь бедолаги, которым не повезло. Времена идут тяжёлые, решили накопить жирок перед долгим миром. Давайте посмотрим, – сержант осмотрел трупы нападавших – их, слава Рейнеке, валялось вокруг довольно – выбрал одного, одетого побогаче, и начал деловито обшаривать карманы.

Достал какую-то бумагу, поднёс к свету, прочитал – и, с хохотом протянул её капитану. Лист, украшенный витиеватой красной печатью, был выдан их светлостью герцогом баварским, графу де…, полковнику драгунского полка о выделении оного графа и его людей в отдельную команду по ловле бандитов, дезертиров и прочих нарушителей мира и спокойствия. В целях очистки дорог герцогства и безопасности коммерции.

Вообще-то офицеру и дворянину неприлично ржать, как лошадь. Тем более пехотному офицеру. Но именно так Лесли и заржал. Ирония судьбы. Сержант меж тем аккуратно соскоблил фамилию и спрятал бумагу себе в карман – пригодится.

Утром рота ушла из деревни. Строем, под барабан. Впереди красовался сержант, накрывший голову вместо потерянной шляпы огромным широкополым беретом времён кайзера Максимилиана. У кого он его забрал, и как такой столетний давности раритет вообще сохранился – история умалчивает. Но выглядел в нём старый, заросший до глаз бородой вояка внушительно – деревенские, на всякий случай, попрятались.

1—6

Без выхода

«Холодно. О господи, как же холодно. Надо двигаться, иначе замерзну…» – девушка с метлой в руках обходила комнату – единственную комнату небольшого деревенского дома. Закутанная в невообразимый кокон из тряпок – всех, что нашлись под рукой – человеческая фигура двигалась равномерно и как-то механически, не столько подметая, сколько опираясь на метлу. Абсолютно бессмысленная работа – дом был мёртв. Неровная груда кирпичей громоздилась там, где ещё недавно стояла печка. Дыра в потолке на месте рухнувшей трубы была кое-как заткнута – досками, соломой и чем попало.

Внезапно в дверь постучали. Грубо, требовательно. Заходил ходуном косяк, с тихим шелестом посыпалась известка. Девушка вздрогнула, затравленно обернулась на звук. Потом вздохнула, спрятала рыжую прядь глубже под косынку и поспешила открыть, пока очередной удар не вынес дверь с петель.

– Ну, что, девка, надумала? – вошедший, вместе с порывом пронзительно-холодного зимнего ветра мужик был высок, краснолиц и громогласен. Дверь, жалобно скрипнув, едва сумела вместить его широкие плечи и объемное, с трудом обтянутое длиннополой меховой курткой тело.

Девушка опустила глаза – сил смотреть на эти узкие глаза и поросший щетиной двойной подбородок у неё не было.

– Зачем я Вам, господин… у вас же есть жена… – сказала она тихо. Как будто она не задавала этот вопрос день назад. Вошедший господин сельский трактирщик подробно, скаля белые зубы на каждом слове, объяснил тогда.

– Ну, я же тебя не в жёны зову… – опять ухмылка, аж жирные щеки ходуном заходили, – в подавальщицы при трактире.

Да. В служанки. Со всеми, прилагавшимися к такой работе обязанностями. Днём и ночью. День назад она попросила время – подумать. Господин трактирщик милостиво разрешил. А еще сломал в печке трубу. В два удара, заботливо приготовленной кувалдой. Чтобы лучше думалось – пояснил он тогда. Дом на отшибе, мама умерла – заступиться за неё некому. Уйти тоже – на дворе зима, пешком уйдешь разве что на кладбище.

«Надо соглашаться. Помру же», – подумала она, но ее губы, почти против воли ответили противоположное:

– Уйдите, господин. Уйдите, пожалуйста, – ей было странно слышать свой голос. Как будто со стороны.

– Замерзнешь, приходи, – господин вышел, напоследок хлопнув дверью так, что затряслись стены.

Девушка присела на скамью. Платок тихо сполз с её головы, сквозняки заиграли медно-рыжими волосами. Её карие глаза невидяще смотрели в окно. Да и нечего там было видеть – только зимний туман. «Пусть завтрашний день сам о себе позаботится», – так вроде бы говорил сельский пастор на проповеди. Хороший был человек, жаль только, что был, а не есть. Трактирщик его боялся и, хоть и сально заглядывался, но не трогал живущую на отшибе сироту. Но пастора убили проходившие мимо солдаты, и вот… Она вздрогнула. Сквозь стены и тусклую слюду окон ей почудился чей-то взгляд. В последние несколько дней она его часто чувствовала – вечерами, когда тени сгущались под заснеженными ёлками. Наверное, этого стоило испугаться. Наверное. Но измученный мозг упрямо пытался искать надежду даже там, где её отродясь не было. «Может, это ангел? – думала она иногда. – Пастор говорил, они так с небес смотрят за нами…»