Александр Зарубин – Культурные особенности (страница 66)

Ладонь аккуратно коснулась плеча. Разгладили наплечный шеврон, еще помнящий прикосновенье Ирининых острых лопаток.

— Простите, а вы не из Витебска?

Эрвин аж сморгнул. Настолько неожиданно было услышать это сейчас. Тихий голос, жесткий земной говорок. Поднял глаза — и сморгнул второй раз от удивления. С первого взгляда показалось, что перед ним пожилой и очень вежливый негр. Потом понял, обругал сам себя. Сморгнул в третий раз, прогоняя с глаз дурную иллюзию. У местных кожа или зеркальная, сверкающая на солнце, или, как у Станислава, белая, оттенком в перламутр или свежее молоко. Стоит привыкнуть — и обычный земной загар воспринимается глубоко черным. Эрвин сморгнул в третий раз, пригляделся — перед ним просто обожженный местным солнцем землянин. Вполне европейской внешности, невысокий, давно немолодой. Даже старый уже — лицо высохло и покрылось морщинами, руки — тонкие, в сетке вен. Бесформенная накидка на плечах. Черная. И золотой крест.

«Осторожно», — одернул он себя, сообразив, что смотрит на иезуита.

— Так не из Витебска? — спросил тот, вздохнув осторожно присаживаясь на корягу напротив.

— Нет. Вообще не с Земли, с Семицветья.

— Жалко… Я вот из Витебска… только сто лет там не был. Думал спросить — как там. Отец Вениамин, местный куратор от ордена. Собор достроят — настоятелем буду. Если, конечно, доживу. Хуан все перестраивать рвется.

— Эрвин Штакельберг, волонтер флота, — представился Эрвин, дивясь — люди, по слухам, отжавшие на себя планету рисовались ему совсем иначе. В воображении.

— Да говорили уже. Был на выселках, услышал — приехал. Редко тут земляне проезжают, поговорить не с кем… Уж простите старика — сто лет дома не был, ностальгия замучила. Даже забыл как выглядит снег. В прошлом году съездить хотел — да в конрегации Сан Торреса потеряли направление. Случайно… может быть в этом году, говорят. А тут даже на Рождество снега нет… — говорил отец Вениамин меж тем. Медленно, смотря мимо Эрвина — на закат и непонятно чему улыбаясь. Мечтательно так. Вспоминал, наверное… белый снег, елку в гирляндах и горку залитую льдом… Эрвин невольно поежился.

— И как вас сюда занесло? — спросил Вениамин вдруг, разом стряхнув мечтания. Сузились, собрались в щелку серые внимательные глаза. Эрвин — третий раз на дню — рассказал. Как есть, надеясь что у старика найдутся к церковному начальству ходы — выходы. Хотя вряд ли…

— Понятно… — подвел итог его рассказу отец, — значит, опять Дювалье… Ну что же, молодой человек, не вы первый, не вы последний. Привыкните. Старого Яго видели, с Хуаном сработались, гляжу…

— Сработались, — кивнул Эрвин, не удержавшись — еще раз скосив глаз на серый круг свежепоставленного амбара. Стоял прочно.

— Чудес нагляделись, с местными порядками познакомились.

При слове «порядки» Эрвин невольно усмехнулся:

— Хороши порядки — шагу по берегу пройти не успел — уже три жены на шее…

— Голь на выдумки хитра. Местные до государства не додумались, у них одна семья на все про все… Наши отцы — первые, что сюда приехали — обрадовались было. Прямо рай… Только потом заметили, что семьи здесь хитрые. Но пока не поделаешь ничего. Пока. Обычай — дело такое, просто так их не устроишь и моментом не изведешь. Слышал, ваша старшая с птицами говорит?

— А что? Не потерпи ворожею? — аккуратно переспросил Эрвин, разом собравшись. Мало ли что, вдруг здесь охота на ведьм в обычае.

— Не цитируйте, чего не знаете, молодой человек. Ветхий завет потому и ветхий, что человечество немного научилось с тех времен.

Эрвин пожал плечами и закурил. Спорить было лень, хоть и нужно — после туманного леса, мятой сотни и Мииной, располосованной в клетку спины. Нужно, но глупо, лучше послушать, что иезуит говорит. А он говорил.

— … Вначале вспомним ветхий завет, «не потерпи ворожею» и оставим старого Яго одного и без оружия. И сотрясателю «приятного аппетита» сказать не забудем, когда он сюда жрать придет. Не волнуйтесь молодой человек, мы это проходили уже. Нет, если бы вы с Хуана не пять мешков попросили, птицам на пропитание, а пятьдесят и на продажу — я бы вам инквизицию устроил, в лучших традициях. А пока — насчет этого не волнуйтесь. У нас, если хотите, строгое указание — считать то, что здесь творится фактом научным, пусть и не объясненным пока. Правда кажется мне, что ученые местные наоборот думают. Все наши гранты в собор святого Франциска перетаскали. На свечки. Ну и бог с ними, я вам про другое сказать хотел…

Тут дед оглянулся — быстро, зорко стрельнул глазами по сторонам. Должно быть заметил кого — нахмурился, вздохнул сурово под нос и продолжил:

— Обычай — вещь хитрая. Хорошо, когда он адекватен реальности. Тогда он нужен, да и фиг с ним чего сделаешь. А ставший неадекватным — отмирает сам собой, отпадет, как кора на дереве. Только иные отмирают больно медленно.

— Когда я сюда приехал, лет не помню сколько назад — тут не только семьи хитрые были. Тут еще и право первой ночи цвело и пахло вовсю. Деревень вроде нашей Фиделиты не было, те, что были — дышали на ладан. Драконы летали, Сотрясатели ходили чуть не по головам. И бандиты — табуном, слава нашей федерации. Креме старого Яго — он тогда молодой был совсем, помню… Кроме Яго и таких как он комманданте — другой защиты у людей и не было. Тогда — не было, сейчас есть. Вот и отмерло. Только… В общем — просьба к вам у меня.

.. — Слушаю, — ответил Эрвин пододвигаясь. Старик опять стрельнул глазами назад.

— Эту ночь посидите с вашей девушкой вне поселка, ладно? Ночи теплые, человек вы не местный, обычая не знаете — и если…

Тут старик вскочил на ноги, обернулся. Сверкнули глаза, голос громыхнул — сердито, негодующе. Уже не на Эрвина — на кого-то сзади, в кустах:

— …и если отдельные любители на грош пятаков накупить думают, что могут и языческое паскудное благословение на халяву получить и перед господом нашим чистым остаться…

Из кустов — треск сучьев, отдышка и шаги — быстрые, плавно перетекшие в бег.

— … то они глубоко ошибаются. Прокляну — маму вспомнить не успеют. Только… — этот кусок фразы относился уже к Эрвину… — только лучше не доводить. А то я слова анафемы забыл…

Переход — от неведомых халявщиков к Эрвину, от гнева к доброй улыбке — был резким, таким, что Эрвин улыбнулся слегка.

— К Яго эти халявщики уже не сунутся — старый волк себе цену знает, а со чужаком, не знающим местных порядков может и прокатить. Будет обидно, да и вам пополнение в семействе не нужно, совсем.

Эрвин кивнул. Хорошо, мол. Старик улыбнулся. Посмотрел вниз:.

Кстати, кто там на площади — белый такой? Тоже с вами приехал?

— Да, с нами. Станислав Лаудон. Учитель, вроде…

— Ну, тогда я побежал… Он мне еще когда перевод местных песен обещал… в этот раз забудет — прокляну, точно…

И, уже уходя, добавил:

— А все-таки жалко, что вы не из Витебска. Надеюсь, хоть в этом году направление не потеряют.

Эрвин скосил глаза на его руки — все в сетке синих, исчерканных вен. И перекрестился на кресты собора. Просто так, надеясь, что направление потеряют и на этот раз. Год перелета, год в железной банке старик бы не перенес.

В глаза — алый отблеск. Солнце плыло в закат. Тонконогие цапли вышагивали в тине по берегу пруда. Слева — глухое ворчание и довольный, отрывистый рык: «Муур». Зверь точил рога об амбар. Выгибал голову, щурился, довольно кивал, водя рыжей шерстью по серому пластику. Увидел Эрвина, встрепенулся, замахал тяжелой башкой — отличная, мол, человек рогочесалка.

На площади рассасывалась толпа. Медленно, неторопливо. Эрвин посмотрел, нашел глазами Станислава, потом Ирину — синяя форменка мелькала в самой гуще толпы, на крыльце. Отжала председателя от расчетов, считала сама, то и дело выговаривая что-то свое троерукому… Тот дивился, мотал головой. Хитро щурил глаз — Эрвин не понял, что они считали, но толпа рассасывалась стремительно — счет у Ирины в уме получался куда быстрее чем у Хуана на пальцах.

Орлан присел сверху, на крышу управы, кося с конька глазом на гомонящих людей. Алым нимбом — перья на его голове. Солнце красило огнем все подряд — птичьи перья, двускатные крыши и лица. Закат.

Эрвин поднялся, зачем-то посмотрел на часы. Вздрогнул даже: четкий ряд цифр калечил глаз. Непривычно — ровный, неживой, мерцающий электрическим, болотным светом. С площади — звон музыки, песня и сухой, ласковый треск. Зажгли костры — пламя взвилось, весело заплясали в воздухе мелкие рыжие искры. На холмах — зеленым — огни. Комма Ахт.

Встряхнулся, прогоняя из ноздрей пряный лотосовый дух.

«Не о том думаю… надо Ирину с площади доставать. Иезуит выразился — как-то странно он выразился, старик. Будто пресловутые халявщики ждут благословения и от Ирины тоже. Кто их знает, может пресловутая первая ночь тут на обе стороны работает. Надо поберечь». И поспешил вниз с холма вниз, на площадь перед собором святой Фотинии.

Алый диск солнца коснулся земли.

Забытые часы в руке мигнули, показав дату. Двадцать первое ноль шестое…

Лиианна в этот день осталась одна — совсем одна. Эрвин ушел, со своей колдуньей, Миа пошла проверять БТР, даже ДаКоста — крутился, крутился вокруг и пропал, увлеченный толпой и шумом на площади. И мелкая Маар ушла — со Станиславом, тот обещал показать ей местную школу. Лиианна дернулась было — не дать, не пустить но куда… Глупая Маар ускакала прежде, чем Лиианна успела выкрикнуть предупреждение. «Берегись черных попов, они похищают души». Бесполезно. Она осталась одна. Совсем одна. Вокруг — полутемный, пустой сарай, отведенный им «крестовыми» для проживания. Гулкие стены, под потолком — гибкие лианы, все в маленьких, ярких цветах. Никого вокруг — черные должно быть разогнали своих на работу. Всех, даже воины не пожалели гордости. Для Лиианны, привыкшей видеть гордых воинов Туманного леса свободно слоняющихся туда-сюда по родной деревне, это было дико, чудно… но — сейчас ей это на руку. Она уселась в угол, прислонилась к стене. Там как раз оказалась чистая доска. Она села, достала старую куртку — куртку ДаКосты, он еще когда просил ее зашить. Хорошо, теперь можно притворится, что работаешь. А куртку и впрямь надо зашить. Обидно, конечно, но — ДаКоста здесь пока единственный, с кем ей можно перекинуться словом.