Александр Зарубин – Культурные особенности (страница 65)

Солнце палило, пот заливал Эрвину глаза. Шестигранные клеммы — полированные, яркие блескучие рыжим на солнце — скользили, выворачиваясь из пальцев. Разметались волосы, прилипли на лоб. Ирина достала дудку, насвистела негромкий мотив. В небе захлопали крыльями птицы. Одна прикрыла крыльями солнце. Другая подхватила гайку, выпавшую из Эрвиновых рук, чирикнула, взмыла вверх, уронив Эрвину в руки добычу. Тот кивнул ей с вышины. Спасибо, мол, дорогая.

Ирина кивнула в ответ. Теперь в инструкции мата будет меньше, а толку — больше. Наверно. По вершине пробежали зеленые огоньки — ажурная сетка направляющих сомкнулась, контур замкнут, можно начинать. Эрвин спрыгнул вниз, ласково потрепав зверя за ушком. Прошел вокруг, попинал ногой стойки, потом воздух между них — сапог бился о поле и отлетал прочь, высекая радужные яркие искры.

Щелкнул тумблер — раз, потом другой. Ничего не происходило. Эрвин почесал в голове, помянул чью-то маму вдоль и поперек по новолиговски (председатель крякнул и аккуратно записал, дивясь изяществу слога). Щелкнул в третий раз. Хлопнуло — тихо, почти беззвучно. И воздух внутри поля исчез, разом сменившись серой, глухой стеной. Таркианский пластик, сверхактивная, мгновенно застывающая субстанция. Миг — и все. Эрвин отключил поле, пнул серую стену еще раз, вытер пот со лба и широко улыбнулся.

— Принимай работу, Председатель. Все. В лучшем виде. Только резак тащи, щас двери прорежем…

Председатель только затылок потер. Аккуратно. Механической рукой, потом живою. И спросил:

— А что, без резака нельзя? Я его на трактор сменял, думал — пилой управимся.

Эрвин лишь руками развел, помянув новолиговским просторечием отдельных любителей думать, когда не надо. Потом отдышался и пояснил.

— Нельзя. Это же таркианский пластик, его не пила ни пуля — ничего не возьмет. Только высокая температура. Так что резак нужен.

— Ну, раз нужен, то ладно, — хмыкнул председатель, потянув перчатку с руки, — будет тебе резак.

Под высокой перчаткой — вороненая тусклая сталь. Механическая рука старой модели, трубчатая, повторяющая контуры скелета. Россыпь тусклых огней — индикаторов. Пара кнопок. Мелких, утопленных в сталь. Одну из которых Хуан сейчас и вдавил.

Сверкнула вспышка, ноздри защекотал озон. Эрвин сморгнул раз, другой, прогоняя из глаз радужное, слепящее марево.

Троерукий Хуан надел перчатку назад и довольно усмехнулся:

— Резака нету, зато пушка есть. Не в лесу живем. По ушам, ласковой песней — тихий, уверенный гул. Слева, с холма. «Комма Ахт» разворачивала башню назад. Медленно — два длинных, ребристых ствола еще довольно дымились. Эрвин перевел взгляд — в только что построенном здании красовалась аккуратная дыра — четко, как раз по размеру входного проема — присвистнул и сказал:

— Хорошо живете.

— Не жалуемся, — усмехнулся под нос председатель, явно довольный эффектом, — управление тут и ручное тоже. Пульт у меня. Делать нечего — рядом с югом живем. С самым что ни на есть языческим югом. Оттуда что ни день люди бегут. И Черный Гарри, Дювалье и его орлы меня уже прощупать пытались. Не раз и не два.

— И как?

— Теперь богу о результатах докладывают, или — ежели по их ухвату судить — скорее, дьяволу.

— А сами чего сидите? Народу вроде много, на вид лихой, драконов валит на раз, с винтарем даже ребенок возиться обучен — чего ждете? Собрать парней да навести шороху…

— Нельзя, — сердито рявкнул Хуан. Тяжело, аж засопел от обиды, — указивка у нас. С верху, самого. тут он сердито махнул рукой. И вправду наверх — на север и чуть выше, на горизонт. Туда, где в алом закатном мареве плавали золотые кресты Сан-Торрес де Ультрастелла.

— Указ строгий. Сидеть тихо, божий мир не нарушать, на провокации не поддаваться. Кто нарушит — святые отцы нафиг отлучат, мама сказать не успею. Так что сиди тихо, щенок. Рано тебе учить старших.

Сказал и пошел, даже не обернувшись на свежепостроенный амбар. Вроде и нужное дело сделали и алый цвет почернел наконец. А настроение у троерукого Хуана стало почему-то совсем не праздничное. И солнце в глаза — уже алелеющее первым закатным блеском.

А Эрвин посмотрел ему вслед, пожал плечами, походил — руки в карманы — вокруг амбара туда и сюда… Просто так, глядя на высокое синее небо и плывущие на юг белые облака. Долго глядел. Пока на Ирину Строгову не напоролся. А у той улыбка до ушей… И на плечах — небрежно наброшенная парадка, коса через плечо и ботинки хрустят по гравию — мягко так. Изящно. Нежно даже. Совсем не то, что его флотские, подкованные сапожищи. Окраина деревни, пряные, увитые цветами заборы теплый ветер и алое солнце в лицо. Ей в спину ему в лицо. Фигура — вся — точеным, резным силуэтом в теплом закатном мареве. Как тогда, пять месяцев назад, на летном поле Семицветья… Эрвин невольно тряхнул головой, отгоняя морок. Протянул руку — тоже невольно, поправить волосы. Ирина тоже сделала шаг вперед. Ладони соприкоснулись. На мгновение. На одно, немыслимо короткое мгновение. Эрвин тряхнул головой еще раз. И предложил прогуляться… Раз других дел больше нет… Фраза вышла коряво, но… Но Ирина взяла его под руку и сказала — «да», прежде, чем он успел понять, что делает.

И они пошли. Просто так. В никуда, глядя как плывет на запад нежно-алое яркое солнце. Вдоль главной улицы, провожая взглядом гремящие грузовики — с полей возвращались рабочие смены. Из кузовов — смех и протяжное пенье, на радиаторах — большие желтые и алые цветы. Через пруд, берегом, в траве по колено. Звери «муур» плескались в тягучей воде, ныряя и отряхивая капли воды с густой черной шерсти. Один подбежал, радостно тыкнулся Эрвину в ладонь рогатой мордой. Ирина улыбнулась — узнала «котика» по обломанному шипу на воротнике. Залезли зачем-то на холм, посмотрели сверху вниз на поля, пушки и статую бородатого мужика в кепи с сигарой в зубах. Спустились вниз, вышли на утоптанный ногами, пыльный майдан — площадь перед собором. Там шумела, колыхаласб, гудела толпа. Звенела музыка — ритмичный, но не очень-то складный звон струн. Ирина пригляделась — и тихо брызнула смехом в кулак. В кругу зеркальных лиц — белые волосы. И черное дерево посреди… Туземки поймали Станислава, заставили — уж непонятно силой или уговором — выгрузить из машины рояль. Окружили диковинную машин, загалдели наперебой — звонко, по очереди тыкая в клавиши. Мелодия у них получалась дикая, но получалась…

Напротив собора — одноэтажная деревянная изба. Местное управление. Троерукий Хуан на крыльце и толпа вокруг него — большая, гудящая… Люди галдели, председатель что — то считал — неспешно, загибая пальцы. Записывал, ставил куда-то отметки.

— Кстати, ты про рацию его спросил? — встрепенулась Ирина, увидев его. Эрвин поморщился недовольно. Тяжело было возвращаться к текущим делам после пряного, щекочущего нос безделья последнего часа.

— Спросил. Без толку. Не работает она у него, — ответил он и улыбнулся. Про рацию Эрвин спросил Хуана в управе еще в первый их разговор. Точнее, во второй, тот, что после обеда, уже разобравшись и получив задание на амбар. Хуан смешно засопел в ответ, скосил глаза и ответил вопросом на вопрос, хоть и не еврей вроде:

— Зачем мне, парень, в хозяйстве машина, по которой раз в год шлют глупые указания? Сломалась она. Совсем. И восстановлению не подлежит, вот.

А глаза при этом отчаянно косил на заднюю дверь. Выразительно так, Эрвин едва сдержался, чтобы не заржать в голос. Из-за двери — бодрая музыка и детский смех. Мультики, да. А детали в рации и видео взаимозаменяемые.

— Обещал с попутной машиной весть в СанТоррес послать, но думаю без толку, — сказал он Ирине, рассказав детали этой эпопеи, — мы все равно доберемся раньше. Бардак у них тут.

— Да ладно тебе, — ответила она, непонятно чему улыбнувшись. Звенел рояль. На площади шумела толпа. Галдела на тысячу голосов, напирая на председателя. Зачирикали птицы над головой. Забились, закричали — две яркокрылые шустрые сойки. В глазах у Ирины — тепло и добрая улыбка. А у соек солома в клювах — вить гнездо собрались, проверяя данное разрешение. Над столовой крутился белый, пряный дымок. Там звенело и стучало дерево.

— Эрвин, а какое сегодня число? — спросила Ирина вдруг, рассеянно глядя вверх, на птичье веселое копошение.

— Не помню, — пожал плечами он. Одним плечом, на второе невзначай оперлась Ирина. Задумавшись, случайно, совсем. Коса растрепалась, от волос — пряный, кружащий голову дух. Яркое перо в у виска. Почему то забилось, глухо стукнуло сердце.

— Не помню, — повторил он, аккуратно переводя глаза вверх на алое закатное солнце, — тут время странно течет.

— Просто ритм другой, не замечаем.

Из столовой на площадь потащили зачем-то столы — длинные, накрытые белыми скатертями столы. Белая фигура — мама Кураж ходила там, размахивая руками. Ирина встрепенулась, вдруг хлопнула себя по лбу.

— Ой, забыла. Палочку оформить же надо, забыла совсем. Подожди здесь…

И убежала. Быстро, лишь — шурх — шурх — прозвенели каблучки, да махнула шальным ветерком по траве синяя флотская юбка.

Эрвин долго не мог понять, при чем тут палочка, потом зачем-то полез в карман — за часами, посмотреть таки дату. Не достал, бросил, махнул рукой. Присел на корягу и долго глядел в никуда. Время тут и в самом деле текло как-то не так. Тягуче, медленно, далеко от жесткого флотского ритма. Как в школьной книжке, про хитрого грека. Как там его — Одиссей? Вроде, да. И алый цвет «тари» тут вроде лотоса — что-то важное намертво забылось. А что-то — наоборот.