Александр Зарубин – Культурные особенности (страница 39)
Нет, физически Ирина Строгова вполне восстановилась после стычки в лесу. Антидот свое дело сделал, пара дней полусна — и об укусе зубастой птицы напоминал только шрам на руке — тонкий, изящный узор на манер местной татуировки. Физически все в норме, а вот психически… Тут Эрвин не знал, в чем сомневаться. То ли в Иришке, то ли в собственном здравом уме. Она теперь на полном серьезе пересвистывалась с птицами, кормила пернатых нахалов с рук, наплевав на ворчание Эрвина и технику безопасности. Безапелляционно реквизировала весь хлеб из пайков под охи и ругательства ДаКосты. Пару раз по ее капризу пришлось делать крюк, объезжая невидимые никому препятствия. Один раз — Эрвин убил добрый патронный цинк, отгоняя по ее просьбе какую-то длинношеею тварь от дерева.
— Там же гнездо. С маленькими, — строгим голосом пояснила Ирина. Тихо, подняв палец вверх. Будто обясняла азбуку мелкой Маар. Тем же, примерно, тоном. Эрвин сдался и махнул рукой. А ночью его разбудил птичий крик. Пронзительный клекот и гам — прямо в уши. Эривин вскочил — сполошно, сдергивая с себя москитную сетку. И на миг обомлел. По спящему лагерю, от леса — к прогоревшему за ночь костру ползла, извиваясь в траве, огромная перламутровая змеюка. В ладонь толщиной. Датчик движения не сработал. Должно быть — фабричный брак. Об этом он подумал уже потом, сильно погодя, когда настало время седеть и обливаться холодным потом. А сейчас — Эрвин подхватил шотган, передернул скобу — четко, одним движением, вскинул к плечу. Закричали в ветвях, забили крыльями ночные птицы. Глаза змеюки горели зеленым мутным огнем. Мелькнул тонкий язык — меж влажных от яда клыков — раздвоен и тонок, как лезвие. Первый заряд в стволе — картечь, убойная, волчья двадцатка. Птицы орали над головой — истошно, будто ругаясь. Эрвин осторожно шагнул чуть вбок, ловя урезом ствола треугольную мерцающую в полутьме голову.
И услышал из-за спины Иринино тихое:
— Подожди. Не надо, пока.
Птицы заорали еще громче. Ирина — тут глаза Эрвина невольно полезли на лоб — шагнула вперед, грозя пальцем страшной змеюке. Топнула ножкой — глухо стукнул о землю каблук. Смешной жест. Только змея остановилась вдруг, свила кольца, подняла голову. Обвела людей взглядом зеленых, мерцающих глаз — внимательно, будто пересчитала. Развернулась и уползла прочь, так же неторопливо извиваясь в траве. Как Эрвину показалось — с чувством собственного достоинства. Хлопнули крылья — зелено-алый, пестрый летун присел на борт бэхи, замер, наклонив голову и уставив на Эрвина внимательный взгляд. На дереве мигнул зеленый огонь. Датчик движения, хюрас его мамо. Индикатор готовности, «исправность проверена», подпись, печать. Эрвин помянул большим флотским загибом всех, кого смог, нашел сбереженной для него сердобольной Мией сухарь и кинул птице. Прямо в клюв. Та кивнула, на лету поймав подношение. Осмысленно так.
Эрвин пожал плечами и честно признался себе, что не знает, что про это все думать.
Дождался удобного случая, спросил у Мии на привале. Без толку — в ответ туземка лишь делала удивленные глаза. По ее мнению, все шло так, как положено. Естественно, так, как должно быть. Великий герой и убивец чудовищ (вытащенный Мией из колеса драконий клык в обрамлении цветов и лент давно занял почетное место на шнурке, намотанном на зеркало заднего вида), его старшая женщина — колдунья, мудрая и справедливая. Еще в комплекте шли в меру шустрые младшие жены и их бравые младшие мужья — последние аж в трех экземплярах. Вполне обычная, по словам Мии местная семья… тогда Эрвин шагнул назад, аккуратно съехав со скользкой темы. И долго гадал, какого черта у туземки в глазах мужья троятся. Потом угадал. На приборной панели — наклейка в узоре лент. Черно-желтый флотский шеврон. Группа крови. Сам же и подарил.
— Полегче, родственник, — выругался Эрвин, снова получив подлокотником в бок. Аккуратно, вполголоса. Бэху мотнуло на камне — опять. Холмы приблизились, обрели очертания. Округлые, покатые сверху холмы, заросшие густым ковылем по склонам. На верхушках — столбы, их контуры нечетки, словно струятся в пыли, отбрасывая на землю тонкие тени. Из-за гряды — тяжелый, чуть слышный гул, словно топот ног. И пыль. Желто-рыжая пыль поднималась, стлалась по земле, накрывая как шапкой верхушки. Стало трудно дышать. Эрвин невольно чихнул. Даже небо над головой порыжело, как выцвело.
— Тот самый великий тракт. Дошли, если верить карте.
— Дошли, — ответил Ирине Эрвин, глядя вперед и вверх, на приближающиеся холмы, — давайте глянем. Только осторожно. Миа, левее, в распадок и малый ход. Осторожно.
Безоглядно выезжать на вершину этих холмов Эрвину почему-то совсем не хотелось.
— Эрвин, а как мы их перейдем? — спросила та, ловко управляясь с рычагами. Голос ровный — похоже, Миа уверена, что Эрвин знает, что делает.
«А ведь спрашивала уже, — угрюмо думал Эрвин, глядя, как ползет по лобовому стеклу неровная, тонкая линия неба. Все ближе и ближе, — спрашивала. Я еще усмехался про себя — дикарка Миа не знает, для чего машинам нужны дороги. Только это было вчера. Сейчас я почему-то не уверен».
Ветер пахнул в лицо, принес запах — оттуда, с вершины холма. Тяжелый, душный, смутно знакомый запах. И гул — негромкий, слитный гул, словно топот. Тысячи ног, каждая — куда как больше человеческой. Беха перевалила гребень и замерла. Тихо, словно в испуге. Миа бросила рычаги. ДаКоста хлопнул себя по щекам и длинно заливисто выругался.
За гребнем — равнина, плоская, сжатая с севера такой же грядой невысоких холмов. Серая, выцветшая. И по ней шел-тянулся поток тварей. Серой лентой, исполинской змеей от горизонта до горизонта. Самая маленькая — с бтр, но большинство были больше, куда больше. Тяжело шаркали тысячи ног, топтали, рвали когтями землю. Звери шли один за другим, тяжело мотая исполинскими, рогатыми головами. Бугрились, стояли торчком на загривках шипы и колючие, костяные пластины. Разноцветные, алые, желтые, белые. Когда-то, а теперь однотонные, присыпанные бурой пылью из-под ног.
Сзади — короткий, печальный свист. ДаКоста запел вдруг, подперев голову руками. В три ноты, хрипло, завывая и путаясь в словах. Протяжная грустная песнь, три ноты — в тон звериному реву.
Эрвин поежился. Старая каторжная песня. Дома, на Семицветье ее горланили первопоселенцы — седые деды, тщетно пытаясь отогреть водкой промороженную эмигрантской палубой душу.
ДаКоста закашлялся, сплюнул, умолк.
— Что это? — хрипло спросил Эрвин, не отводя глаз от странного шествия.
— Это… это, брат, вроде нас. Тоже космонавты, — ответил ДаКоста, не поднимая головы. Голосом тоскливым и хриплым до ужаса, — видал я уже такое. Здесь. Стада из степей — в столицу гонят, на мясокомбинат. Закатают в банку — и вперед, покорять глубины космоса…
В небе над головой неторопливо проплыл «Венус» — черное лезвие в ореоле огней, старый жертвенный нож, иззубренный и уставший. ДаКоста погрозил ему кулаком, сплюнул и отвернулся.
— Вот бедолаги… — согласно вздохнула Ирина.
Завыл зверь — громадный, куда больше бэхи. Завыл в тон словам, тоскливо, задрав в воздух широконосую рогатую голову. Мотнулся из стороны в сторону шипастый, костяной воротник. На миг показались глаза — мутный красноватый глаз под большим, слезящимся веком.
Погонщики — Эрвин, прищурив глаза, увидел внизу цепочку всадников не-пойми-на-чем, кольцом окружающих стадо — погонщики налетели, ткнули гиганта в бок. Длинной, тонкой палкой-копьем. Сверкнула вспышка, в уши хлестнул сухой, электрический треск. Зверь тоскливо взревел и качнулся обратно.
Один из погонщиков отделился и поехал вперед — по склону вверх, прямо на бэху. Теперь Эрвин смог подробней разглядеть «коня». Это была… Эрвин даже сморгнул, не сумев поверить, в то, что он видит. Охнул ДаКоста за спиной.
— Ой, madre of hures, что-то я наггетсы слегка разлюбил.
И впрямь, то, что скакало вверх по склону прямо на них, больше напоминало гигантскую курицу. Или индейку. Те же смешные короткие крылья, две сильные лапы, грязные белые перья, клюв и маленькая, увенчанная алым гребнем голова. Только ростом тварь была сильно побольше бэхи. Всадник взмахнул копьем. Эрвин передернул затворы, развернул пулемет, ловя в прицел хохлатую голову. Курица, ни дать ни взять. Вид двух стволов охладил порыв погонщика. Тот замер, развернув на месте пернатого «коня». Привстал в стременах, проорал — по тону, приказ, отрывисто, лающим голосом. Ветер смял и унес слова прочь, до Эрвина долетело только короткое: «Мез-ги». Не пойми что. Эрвин заметил вдруг что всадник — женщина. Суровая, с квадратным, обветренным степным ветром лицом. Волосы сплетены в косу, вокруг головы — чудная, красная, в белую точку повязка. Всадница махнула копьем еще раз, проорала опять свое непонятное «мез-ги». Судя по жестам — приказ убраться. Под крыльями птицы — мешки в тороках. Сзади, ближе к хвосту, в плетеной корзине — еще люди, должно быть семейка суровой наездницы. Одна пассажирка высунулась, почти перегнувшись через плетеный борт, смотрела неотрывно на Эрвина, бэху и пулемет. Девочка лет восьми. А глаза ясные, большие и удивленные-удивленные.