Александр Захаров – Восточные нити (страница 6)
– Я не имел права говорить. Даже тебе. Особенно тебе. Ты была слишком юна. Это было слишком опасно. «Или я просто оберегал себя от вины за то, что втянул бы тебя? Не оправдываю ли я себя "долгом", чтобы не чувствовать себя трусом, который лгал дочери?»
– Но теперь – имеешь? – она поймала его взгляд, не отводя глаз.
– Нет, – Ватсон покачал головой, и в его голосе прозвучала горечь. – Просто теперь – другой выбор. Либо рассказать, либо… потерять тебя навсегда. Я чувствовал, что ты уже слишком близко подошла к этой черте.
Лизи медленно сложила руки, глядя в окно. Мир за окном перестал существовать. Она слушала тишину купе – и в ней, наконец, слышала правду, горькую, но такую долгожданную.
– А если бы я не поехала? – спросила она, её взгляд вернулся к нему.
– Ты не должна была ехать, – его голос был твёрд, но в нём проскользнула доля отчаяния. – Это задание. Для двоих. Мой напарник не прибыл. Он исчез. Возможно, его устранили. Именно поэтому мне пришла последняя телеграмма, прямо в Лондон, меняя условия.
– И я понял, что остался один.
Он открыл свою медицинскую сумку. Достал из внутреннего кармана ту самую телеграмму, её бумага была мятой и исчерченной, и молча передал Лизи.
Лизи взяла мятую бумагу и прочитала короткое, ужасающее сообщение, переданное в Лондон:
«Сторона С. подтверждена. Условие: двое».
Она читала, не дыша.
– И ты выбрал меня? – её взгляд поднялся от бумаги к нему.
– Нет, – Ватсон покачал головой. – Я не имел права. Это ты выбрала, когда вошла в этот поезд. Ты сделала свой выбор.
Они замолчали. Поезд мерно стучал колёсами, унося их всё дальше.
Лизи посмотрела на отцовское лицо, и хотя разум не мог вместить весь масштаб тайны, её интуиция говорила о другом. «Я не понимаю. Но я чувствую: это мой путь. Мой, а не чужой, и теперь я иду по нему осознанно».
Наконец, Лизи заговорила, её голос был неожиданно спокоен, будто она только что приняла самое важное решение в своей жизни.
– Я не герой. Я не знаю, что делать в таких ситуациях.
– Я тоже, – ответил Ватсон, и в его глазах промелькнула редкая, почти незаметная улыбка. – Но иногда достаточно просто не повернуться спиной.
Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде читалась глубокая, осознанная связь.
– Тогда я останусь. Не как дочь. Как напарник, который не бросит свою миссию. Потому что ты теперь – не один.
Он кивнул. И впервые за многие годы Ватсон почувствовал: он не один. Впереди их ждал неизвестный путь, но теперь они шли по нему вместе.
Глава 9. Восточный экспресс. Вино. Взгляд. Бумага.
Восточный экспресс стоял на станции Будапешта, как безупречный механизм на паузе – вычищенный до блеска, с вагонами, отделанными ореховым деревом, мерцающими зеркалами и латунными ручками. Пассажиры неторопливо прогуливались по перрону, сбрасывая с себя напряжение долгой дороги. Поезд стоял дольше обычного – почти полчаса: меняли локомотив и загружали провизию, и этот застой казался неестественным для его неустанного движения.
Доктор Ватсон, нахмурившись, поклонился дочери, его лицо было сосредоточено, будто он уже мысленно перебирал будущие задачи:
– Мне нужно связаться с Лондоном. Это займёт несколько минут. Жди меня в купе.
– Я прогуляюсь, – ответила Лизи, ожидая запрета. Ей хотелось вдохнуть этот чужой воздух, почувствовать себя свободной хотя бы на несколько мгновений.
Отец, кивнув, исчез в здании вокзала, а она осматривалась. Воздух был пахуч – от резкого венгерского перца, смешанного с запахом горячих лепёшек и пыльной глины, которая поднималась с каждым шагом. С площади доносились пронзительные, но живые звуки валторны и скрипки – уличные музыканты играли мелодии, полные тоски и огня.
Лизи задержалась на мгновение у витрины с веерами, но вскоре внутренний голос подсказал – пора вернуться в вагон. Не в купе, куда тянул долг и предсказуемость. Её тянуло… куда-то в новое.
Она шагнула в вагон-ресторан.
Тот был почти пуст. Белоснежные скатерти, стеклянные лампы под латунными абажурами мягко освещали зал. Зеркала в богатых рамах отражали пустоту, и лёгкий аромат ванили и свежезаваренного кофе создавал атмосферу театральной декорации.
Официант, будто материализовавшийся из воздуха, бесшумно приблизился.
– Белое вино, пожалуйста, лёгкое. И, может быть, хлеб с оливками? – сказала она, её голос звучал неожиданно уверенно.
– Конечно, фройляйн, – с лёгким поклоном произнёс он и исчез.
В это время на другом конце вагона отворилась дверь, и в зал вошёл он.
Он двигался походкой, сдержанной грацией человека, привыкшего к скрытому контролю. Высокий, в тёмном пиджаке, сшитом точно по фигуре, и чётко выглаженной рубашке. Без шляпы – что сразу привлекло внимание в этом мире строгих правил. Лицо строгое, с точным подбородком и глазами, в которых отражалась странная смесь дисциплины и чего-то ироничного, почти хищного.
Он оглядел зал быстрым, цепким взглядом, задержал его на Лизи – и подошёл.
– Entschuldigen Sie, Fräulein… darf ich mich setzen? – его немецкий был безупречен.
Лизи среагировала мгновенно:
– Nur wenn Sie versprechen, mich nicht mit Reden über Politik zu langweilen. – В её голосе прозвучала лёгкая игривость.
Он рассмеялся. Коротко, мягко, но с истинным весельем, и Лизи на мгновение увидела трещину в его безупречном контроле. Затем – уже по-английски, с лёгким, но чётким акцентом:
– Обещаю. Только еда, вино и, возможно, погода.
– Тогда – разрешаю, – ответила она с улыбкой.
Он сел. Так, как садится человек, воспитанный на военной выправке, но с тенью свободы, или даже скрытой опасности, в глазах.
– Вальтер Швигер, – представился он просто, будто передавая код.
– Элизабет Ватсон. Или просто Лизи.
– Вино у вас – прекрасный выбор. Кстати, телятина здесь на удивление удачна.
– Хорошо, что иногда ошибаются, – сказала она. – Это делает людей интереснее.
– Вы говорите как человек, который ценит ошибки.
– Скорее – как тот, кто умеет в них разбираться, – ответила Лизи, и в её взгляде читался вызов.
Они говорили о погоде, о свежести французского сливочного масла, о том, что вагоны пахнут лакированной ореховой мебелью. Их диалог был лёгким, но под ним чувствовались скрытые течения.
И тут он наклонился, чтобы что-то достать из портфеля, стоящего у его ног. Это движение казалось до смешного случайным. Но из одного бокового кармана сдвинулся листок. Он выскользнул совсем чуть-чуть – на толщину дыхания, едва заметный глазу.
Лизи, чьи чувства были обострены до предела, успела увидеть, как на бумаге чёткая чёрная печать гласит:
„Streng geheim“ – Строго секретно. А ниже: U-Boot / Versuch… – и какие-то цифры, обрезанные краем портфеля.
На мгновение дыхание Лизи сбилось. Паники не было. Только ледяная, пронзительная ясность.
«
Никакой паники. Ни объяснений. Он медленно, без резких движений, закрыл портфель и застегнул застёжку. Потом – вновь поднял глаза на неё. Спокойно. Даже лениво. Как будто ничего не случилось.
Он не стал менять тему.
Лизи посмотрела на зеркало, где отражалась их сцена, словно в театре, разыгрывающем невидимую драму. Он не смотрел на неё – теперь он изучал этикетку на бутылке. И всё же она заметила: он видел её. Знал, что она поняла. Но всё ещё играл.
В этот момент дверь открылась. Доктор Ватсон вошёл в вагон.
Он сразу увидел Лизи. Заметил Швигера, будто его фигура выделялась на фоне всей роскоши вагона. Быстрым, оценивающим взглядом Ватсон окинул их обоих и подошёл к столу.
– Надеюсь, я не слишком задержался, – сказал он, глядя чуть исподлобья на Швигера.
Швигер встал и вежливо кивнул, его улыбка была безупречна.
– Доктор Ватсон? Рад встрече. Я слышал о вас… когда-то. В медицинских кругах.
– Взаимно, – произнёс Ватсон, его голос был сдержан, но в нём чувствовалась нарастающая настороженность. И присел.
Лизи наблюдала за ними обоими, словно за двумя шахматными фигурами, которые только что начали свою партию.