Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 26)
— Я еду как верификация, — сказала Лизи. — Живой пароль, который нельзя подделать. Моя роль — добраться до точки контакта, подтвердить личность и не стать обузой для остального. — Она говорила ровно, потому что ровность сейчас была единственное, что она могла себе позволить. — Я понимаю также, что личная заинтересованность — это фактор риска. Вы об этом скажете.
Грей чуть приподнял бровь.
— И?
— И одно другому не мешает. Если бы мешало — я бы сейчас просила вас об этом, а не отвечала на ваши вопросы.
Камминг взял карандаш. Покрутил в пальцах — медленно, задумчиво.
— Вы готовы ехать, даже понимая, что можете его не застать живым?
Лизи не ответила сразу. Внутри у неё что-то сжалось и отпустило — как бывает, когда принимаешь то, что уже принял, просто раньше не произносил вслух.
— Да, — сказала она.
Камминг положил карандаш.
— Хорошо. Тогда поговорим о составе группы.
Грей снова встал у карты.
— Операция требует руководителя — человека, способного принимать решения на месте, без согласования. Мы рассматривали мистера Кэмпбелла как старшего группы.
Майлз чуть напрягся. Судя по тому, как у него сдвинулись плечи, новость не была для него приятной.
— Однако после нашего разговора стало очевидно, — продолжил Грей ровно, — что сильные стороны мистера Кэмпбелла иного свойства. Как дешифровальщик он незаменим. Как человек, принимающий решения в поле... — он остановился на секунду, глядя на Майлза с тем выражением, которое хуже любого осуждения: просто констатация. — Не тот профиль.
Майлз медленно выдохнул. На его лице было написано искреннее облегчение.
— Что касается вас, мисс Ватсон. — Грей перевёл взгляд. — Вы способны. Париж это подтвердил. Де Валуа работал под носом у французской разведки три года, и вы вскрыли его за две недели. Это факт.
Лизи ждала. «Но» висело в воздухе с той секунды, как Грей заговорил о составе группы.
— Но есть обстоятельства, которые нас беспокоят. — Грей сложил руки за спиной. — Первое: личная заинтересованность. Там ваш отец. Это неизбежно влияет на суждение, как бы вы ни старались иначе.
Это было справедливо. Именно поэтому она промолчала.
— И второе. — Грей чуть помедлил. Потом произнёс — не жёстко, а именно мягко, с той особой интонацией, которая хуже жёсткости: — Вы молоды, мисс Ватсон. И всё же девушка. Мы не сомневаемся в ваших способностях. Но некоторые двери в той среде, куда вам предстоит войти, для женщины просто закрыты. Это не наше решение — это реальность. И мы не хотим отправлять вас туда, где вы окажетесь... беспомощной. Из лучших побуждений.
Лизи почувствовала, как что-то сдвинулось у неё внутри — резко, как соскальзывает стул по паркету. Не от слова «девушка». Не от «закрытых дверей». От «беспомощной» — и от «из лучших побуждений» рядом с ним. От этого сочетания, такого заботливого, такого окончательного, которое закрывало за ней дверь и при этом улыбалось.
Она встала.
Не резко. Просто встала — и в этом вставании было что-то такое, что Майлз рядом с ней невольно отступил на полшага.
— Полковник. — Голос у неё был тихим. Не потому что она сдерживалась, а потому что это были последние секунды перед тем, как плотину прорывает — когда воды уже так много, что она идёт совершенно беззвучно. — Вы сказали «беспомощной». Из лучших побуждений.
Грей открыл рот.
— Я не договорила.
Он закрыл рот.
— Де Валуа. Подвал на рю Сент-Оноре. Посольский приём, куда я пошла одна, зная, что он меня узнал. — Она не повышала голоса. — Это всё я. Без прикрытия. Без вашей помощи. Без чьих-либо лучших побуждений на тот момент.
— Мисс Ватсон, — начал Грей, и в его голосе появилось то, что появляется, когда разговор уходит не туда, — есть субординация, и есть...
— По какому праву, — произнёс Камминг.
Тихо. Он не встал, не повысил голоса — просто произнёс это, глядя на неё. Как произносят слова, которые должны остановить.
— По какому праву вы позволяете себе этот тон в этом кабинете, мисс Ватсон?
Лизи посмотрела на него.
И то, что она сказала, — вылетело не как приготовленный ответ, а как то, что выходит само, когда уже нет никакого фильтра:
— По праву тех, кто вас родил. Мы, женщины. Мы рожаем вас — всех вас. И после этого вы объясняете нам, где наше место.
В кабинете стало тихо.
Не театрально — живо. Та тишина, в которой слышно, как кто-то переступает с ноги на ногу. Как скрипит кожа кресла. Как в коридоре за дверью далеко-далеко чьи-то шаги проходят и затихают.
Майлз смотрел в пол. Шахматная доска медленно съехала у него с колен — он не удержал — и ударилась об паркет. Несколько фигурок раскатились в разные стороны. Он не стал их поднимать. Не пошевелился.
Грей стоял с таким лицом, будто искал, куда смотреть, — и не находил. Сначала на Лизи, потом на карту, потом куда-то между ними.
Камминг не изменился в лице. Он смотрел на Лизи долго — потом перевёл взгляд к окну. Там, за стеклом, Уайтхолл жил своим обычным днём, совершенно не подозревая об этом кабинете.
Прошло несколько секунд. Потом ещё несколько.
— Кэмпбелл, — сказал Камминг наконец. — Поднимите шахматы.
Майлз опустился на колени.
Камминг встал. Медленно прошёл к окну. Встал там спиной к комнате — достаточно долго, чтобы это стало понятно всем: он думает. Не для виду — по-настоящему.
— Грей, — сказал он, не оборачиваясь. — Оформите документы. Мисс Ватсон — старший группы.
Грей не ответил сразу. Прошла секунда. Другая.
— Мэнсфилд, я должен...
— Документы, Грей.
Короткий выдох. Кивок — тот, которым принимают решения, с которыми не согласны, но которые уже приняты без них.
Камминг повернулся к Лизи. Посмотрел на неё без улыбки, без тепла — прямо, как смотрят на человека, которому собираются вручить что-то тяжёлое.
— Сорок восемь часов. Полковник Грей введёт вас в курс дела. — Взгляд на Майлза, который как раз поднял с пола последнюю пешку. — Вы отвечаете за операцию. И за него. Это одна ответственность, не две.
Лизи кивнула.
Они вышли в коридор. Майлз нёс шахматную доску под мышкой — неловко, одна фигурка торчала из кармана пиджака. Он шёл рядом с Лизи и молчал. Она тоже.
На лестнице он остановился.
— Это ваш отец, — сказал он.
— Да.
Он поправил очки. Посмотрел на доску в руках, потом на неё.
— Я не умею стрелять, — сказал он. — И вообще... — он сделал неопределённый жест свободной рукой. — Я математик.
— Я знаю.
— Я просто хотел, чтобы вы понимали.
— Я понимаю.
Он кивнул. Снова поправил очки — уже второй раз за минуту, хотя они не съезжали.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда хорошо.
Они пошли вниз по лестнице. За высокими окнами Уайтхолл-корт Лондон жил своим обычным днём — кэбы, прохожие, газетчик на углу с очередным выпуском.