Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 1)

Александр Захаров

Весь мир в огне

Глава 1. Отголоски перемен

Лондон, 12 июня 1914 года

Чашка чая в руках Лизи давно остыла.

Она заметила это только сейчас — когда поднесла её к губам и почувствовала холодный фарфор. На поверхности чая тянулась тонкая серая плёнка. Лизи поставила чашку обратно на блюдце и не стала наливать новую.

За высоким окном гостиной кроны лип тяжело качались под ветром. По мостовой внизу медленно ползли экипажи — один, другой, третий, — и Лизи смотрела на них, не видя. Взгляд уходил в одну точку: туда, где на полке среди медицинских справочников стоял недопитый флакон лекарства отца. Тёмное стекло, жёлтая этикетка с аптечным штампом. Она давно собиралась убрать его. Каждый раз, когда входила в комнату, думала об этом. И каждый раз оставляла на месте.

В прихожей щёлкнул замок.

Быстрые лёгкие шаги по лестнице. Два коротких стука, один протяжный — их с детства придуманный сигнал, который Аннабель не забывала, даже когда забывала всё остальное.

Лизи не повернулась.

— Лизи! Ты здесь?

Дверь распахнулась прежде, чем она успела ответить. Аннабель вошла — и сразу стало теснее, ярче, шумнее. Светлое муслиновое платье сидело чуть криво, соломенная шляпка держалась на одной шпильке и явно собиралась упасть. В руках она сжимала нарядную коробочку с лентой.

Она остановилась посреди комнаты, быстро огляделась — и сморщила нос.

— Господи, Лизи. Здесь как в читальном зале после закрытия. — Она повела плечом в сторону задёрнутых портьер. — Когда ты последний раз открывала окно?

— Я работаю.

— Ну конечно. — Аннабель закатила глаза с тем артистизмом, который давался ей совершенно естественно. — Ты всегда работаешь. Однажды я приду, а ты сама станешь архивной папкой — пыльной, с номером на корешке.

Она бросила шляпку на стол — та съехала и едва не упала на пол — и протянула Лизи коробочку.

— Держи. Карамель с Бонд-стрит. Не спорь, она лучшая в Лондоне, я проверила лично и потратила на это полдня.

Лизи взяла коробочку. Развернула один конфетный фантик — медленно, аккуратно, как она делала всё. Аннабель уже не стояла на месте. Она прошлась по комнате, задержалась у книжной полки, провела пальцем по корешкам, взяла что-то, поставила обратно. Потом увидела на комоде анатомическую модель сердца — небольшую, из крашеного папье-маше, со съёмными частями — и взяла её в руки.

Покрутила. Наклонила в одну сторону, в другую.

— Странная вещица, — сказала она. — Зачем она тебе?

— Осталась от отца.

Аннабель не ответила сразу. Продолжала держать модель, теперь уже без любопытства — просто держала, глядя на неё. Потом провела большим пальцем по гладкой поверхности — там, где папье-маше было чуть шершавым, где краска потрескалась у основания.

— Иногда мне кажется, что ты и сама на неё похожа, — сказала она тихо. — Сложная. Работаешь по каким-то своим правилам, которые никому не объясняешь. — Она подняла взгляд на Лизи. — Я тебя люблю. Но я тебя не всегда понимаю.

Лизи смотрела на неё — на эти серьёзные, чуть удивлённые собственной серьёзностью глаза. Потом перевела взгляд за окно.

— Я сама себя не всегда понимаю, — сказала она.

Аннабель помолчала. Потом поставила модель обратно на комод — аккуратно, двумя руками — и выражение её лица переменилось так стремительно, как умело меняться только у неё: серьёзность растворилась, уступив место чему-то совершенно другому.

— Ах да! — она хлопнула себя ладонью по лбу с преувеличенным ужасом. — Я же совсем забыла, зачем пришла!

Она полезла в кармашек платья, покопалась, достала сложенный листочек. Развернула его с торжественностью человека, зачитывающего королевский указ, откашлялась и прочитала по слогам:

— Ша-рош-по-ток.

Потом уставилась на Лизи, ожидая реакции.

— Мы с бабушкой уезжаем. Она решила, что лондонская духота меня губит, и везёт меня к своей сестре. Двоюродной бабушке, которую я в жизни не видела. — Аннабель обвела комнату взглядом, как будто искала сочувствия у мебели. — Где-то на востоке. Венгрия, предгорья Карпат, яблоневые сады и коровы. Выезжаем дней через десять и там до конца лета.

Она произнесла это последнее так, будто речь шла о ссылке на каторгу, — и тут же прошлась по комнате, снова оказалась у комода и взяла модель сердца во второй раз. Но теперь совсем иначе — не с любопытством и не с задумчивостью, а мечтательно, держа её на раскрытых ладонях.

— А вдруг, — сказала она медленно, глядя на модель, — я там кого-нибудь встречу. Какой-нибудь венгерский граф с усами и замком в горах. Или хотя бы просто кто-нибудь, у кого есть глаза и он умеет ими пользоваться. — Она подняла взгляд на Лизи. — Представляешь — настоящее сердце забьётся быстрее. Поцелуй под луной, или даже чуть больше.

Она подмигнула.

— У тебя-то есть твой верный Генри. А у меня до сих пор никого.

Лизи засмеялась — тихо, но по-настоящему. Аннабель тут же подхватила, и несколько секунд они смеялись вместе, как смеялись в детстве — без повода, просто потому что хорошо.

— Помнишь, как мы в Глен-Элби прятались по ночам в библиотеке? — сказала Аннабель, когда отсмеялась, и голос у неё стал теплее. — Ты тогда была ещё тише, чем сейчас. А я — пугливой мышкой с косичками, которая боялась своей тени. — Она покачала головой. — Если бы не твой отец...

Она не закончила. Просто покрутила модель сердца в пальцах последний раз и поставила её на комод — на этот раз не так аккуратно, немного криво.

Потом крутнулась у двери, на ходу подхватила шляпку со стола и нахлобучила её на голову, не глядя в зеркало.

— Ладно. Мне пора. Бабушка ждёт, и если я опоздаю, она прочитает мне лекцию о пунктуальности, а я её уже слышала четырнадцать раз. — Она махнула рукой. — Не закисай тут без меня, Лизи. И открой наконец окно.

Дверь захлопнулась. Шаги по лестнице — быстрые, лёгкие, — потом входная дверь, и тишина.

Лизи постояла у окна. Подошла к столу.

Среди бумаг лежал маленький листочек — Аннабель забыла. На нём круглым аккуратным почерком было написано одно слово.

Лизи взяла листочек в руки. Прочитала вполголоса, по слогам:

— Ша-рош-по-ток.

За окном лип качалась ветка — медленно, туда и обратно. Лизи смотрела на неё и думала об отце. О флаконе на полке. О том, что до сих пор не убрала его.

Уголки её губ едва заметно дрогнули.

Глава 2. Шаг под дождём

Лондон, июнь 1914 года

Лизи спустилась по каменным ступеням дома на Гранвилл-Гарденс, плотнее запахивая лёгкое летнее пальто из тонкой шерсти. Она привычно проверила, хорошо ли застёгнута брошь на воротнике — маленькая серебряная вещица, которую отец подарил ей перед отъездом в Константинополь. Такие броши в те годы носили не только для красоты: они часто служили тайниками для крошечных записок или даже капсул с ядом — на крайний случай. Лизи научилась этому ещё в пансионе.

У кованой ограды её уже ждал Генри. Высокий, чуть сутулый, в привычном твидовом костюме, который он надевал по особым случаям. В одной руке — зонт с тяжёлой деревянной ручкой, другая спрятана в кармане. Он выглядел так, будто готов был ждать сколько угодно, но Лизи сразу заметила, как напряжённо он переминается с ноги на ногу — верный признак волнения.

— Ты опоздала, — сказал он, и в этом спокойном упрёке слышалось неприкрытое облегчение.

— Или ты слишком рано пришёл, — тихо ответила она, подходя ближе.

Генри протянул ей второй зонт — добротный, с металлическим каркасом, какие в Лондоне продавали в магазинах на Оксфорд-стрит специально для переменчивой погоды. Лизи покачала головой.

— Не нужно. Мне нравится чувствовать дождь на лице. Он напоминает, что я ещё здесь.

Генри хотел возразить, но сдержался. Они пошли рядом. Шаги по мокрому тротуару звучали глухо. Свернули в сторону Темзы, мимо рядов газовых фонарей, которые уже начали зажигать фонарщики — мальчишки в потрёпанных куртках, ловко орудующие длинными шестами с огнём на конце. В 1914 году электричество ещё не добралось до всех улиц; газ оставался основным источником света, и его слабое жёлтое мерцание придавало вечерам особый, старомодный оттенок.

— Я рад, что ты вернулась, — произнёс Генри после долгой паузы. — По-настоящему рад.

Лизи кивнула. Ответить было нечего. Она не могла рассказать ему, что последние месяцы провела не просто «в поездке», а в мире, где каждое слово может стоить жизни, а каждое донесение — изменить карту Европы.

— Мне было пусто без тебя, Лиз, — продолжил он чуть тише. — Я даже писал тебе несколько раз. Длинные письма. Потом рвал.

— Но не отправил, — закончила она за него.

Генри не стал отпираться. Он всегда боялся быть для неё обузой. В его мире — мире булочной на Клеркенвелл-роуд, где отец с утра до вечера месил тесто, а мать вела счета в большой гроссбухе — всё было понятным и надёжным. Там не существовало секретных отделов Министерства иностранных дел, шифров и отчётов с Балкан.

— Ты будто смотришь сквозь людей, Лизи, — сказал он вдруг, когда они проходили мимо аптеки с большими стеклянными шарами в витрине, наполненными цветной жидкостью — старый способ рекламировать лекарства. — Как будто решаешь: стоит ли вообще смотреть.

Она остановилась. Повернулась к нему. Их взгляды встретились под светом очередного газового фонаря.

— А ты хочешь, чтобы я остановилась? — спросила она прямо.

Генри выдержал взгляд.